Виктория Суковатая

Квир-теория и литературные практики на Западе и в России \\ Статья опубликована в сборнике Европейского Гуманитарного университета (под ред. А.Лало и Н.Шитова) Девиантность в социальном, литературном и культурном контекстах: опыт мультидисциплинарного осмысления, Сборник научных статей, Минск: Юнипак, 2004, с.154-175

Статья приводится в авторской редакции

Квир-теория и литературные практики на Западе и в России [1]

1.   Сексуальность как образ Друговости в ситуации Постмодерна

В известном советском фильме по роману А. Ефремова “Туманность Андромеды” есть эпизод, в котором герои фильма, “прилунившись” на неизвестной планете, пытаются ее освоить и сталкиваются с Нечто. Нечто, по воле постановщиков фильма , предстает в виде неясной мглы-тумана, самодвижущейся тени, которая не подчиняясь ритмам земных ожиданий, надвигается стремительно и безвозвратно поглощает привычный для землян мир – свет, людей, звездолеты… “Чудовищность” этой “мглы” (согласно логике фильма) состоит именно в ее непроницаемости для человеческого взора, то есть – “света”, в полной сокрытости этой мглы от проникновения за ее черту.

Если продолжить метафору фильма, то для гетеросексуалов, чей тип желания не единожды “запротоколирован” и “визуализирован” публичной культурой, “альтернативная” эротичность - “друговость”, - часто воображается подобием этой “мглы”, девиацией, “туманностью андромеды”, недоступной для внешнего наблюдателя. На самом деле, даже выталкивая проблематику альтернативной любви из круга легитимных вопросов, любой гетерсексуал- stranght в своем подсознании несомненно ощущал “смутный вопрос” смесь любопытства, зависти и страха, - “а как они это делают друг с другом?”. Чужая – “иная” сексуальность всегда остается непроницаемой “мглой” для внешнего понимания.

То, что в течение многих столетий господствующая мораль гетеросексуализма клеймила как “девиацию” - “отклоняющееся поведение”, получило оправдание в рамках постмодернистской философии. Альтернативная сексуальность получила философское осмысление трансгрессии- экзистенциальной, социальной и символической . “Трансгрессия предполагает существующий социальный порядок, поддержание норм… которые делают эту трансгрессию необходимой … иначе она потерпела бы всякую притягательность; то же относится и к самой перверсии: содомия … носит вызывающий характер лишь по отношению к сохраняющейся гетеросексуальной норме, нормативной дифференциации полов, - комментирует М. Рыклин работу Пьера Клоссовски “Сад и Революция” [1] Из этого следует, что изменение кодов нормативности изменяет содержание “девиантности”, переводя ее в более политкорректное определение “сексуальной друговости”, включающей чрезвычайно широкий спектр феноменов.

Долгие годы традиционная культура отводила женщине образ сексуального “Другого”; однако сама гетеросексуальность представляла как бы mainstream “культурного желания”, на который – “равняйтесь, товарищи!”

Гомосексуальность/бисексуальность/транссексуальность вошли в научный дискурс в качестве “предметов” изучения совсем недавно. Американским исследователем Терезой де Лауретис был введен термин “квир” (queer), приложимый к альтернативным формам сексуального желания. Квир-теория как кросс-культурное и интердисциплинарное исследование “других” типов сексуального желания, сформировалась одновременно с Feminist-, Film-, Media-, Diaspora- и Postcolonial Studies и акцентировала внимание на целостном изучении явлений, размывающих традиционный гендер: пирсинг, татуировки, изменение пола, трансвестизм, а также бисексуализм, садомазохизм, гомосексуальность. Квир-теория тесно сопряжена с развитием Gау- и Lesbian-Studies в США и Европе, их легитимацией в качестве академической дисциплины и практическим воплощением в литературных, художественных и театральных дискурсах. То, что в течение долгого времени церковь именовала содомским грехом, получило “вид на жительство” в качестве культурного знака, образа, мотива, формы социального поведения и репрезентации. Однополая любовь перестала рассматриваться исключительно как одно из заблуждений античности, генетическая патология или педагогическое упущение. В своих работах Мишель Фуко ясно показал, что гендер и сексуальность являются такими же культурными и семиотическими конструкциями как класс, раса, возраст, искусство, научная активность и социальные ритуалы. Гомофилийное (гомофилическое?) - движение 1970-х, вдохновленное событиями Стоунволла, особенно подчеркивало политический характер квир-теории и необходимость ее включения в научный дискурс как источника либерализации общественного сознания. В уже ставших классическими произведениях Т. Уильямса (“Желание и чернокожий массажист”), Дж. Болдуина (“Комната Джовании”), Ж. Жене (“Негры”, “Нотр - Дамм - де Флер”), У. Берроуза (“Дикие парни”) тема гомосексуальности была интерпретирована в контексте таких традиционных экзистенциальных категорий как “переход”, “запретное” и “бездна”.

2.   Квир-теория как академическая дисциплина на Западе

Сексуальная революция 70-х и студенческие революционные движения в Европе этого периода, антипорнографические дебаты в США, инициированные лесбийскими активистками, а также общий фон движений за либерализацию морали и “политкорректность” сделало возможным открытие университетских центров и программ по изучению “альтернативной” идентичности и издание аналитической научной литературы по этой теме.

В настоящее время в западноевропейских и североамериканских вузах гей-, лесбиан- и квир исследования представляют собой респектабельную академическую дисциплину, содержание которой и методология интердисциплинарны и зависят от интереса факультета и самого преподавателя. В частности, большой курс по истории “гомосексуальной литературы”, читаемый в Новой Школе Социальных Исследований[2] включал в себя референтные разделы по “черной” и “женской” литературе, творчество писателей, которые известны как открытые геи/лесбиянки (Верлен, Рембо, Уайльд, Пруст, Джеймс Болдуин) и те, чью гомосексуальность можно идентифицировать как скрытую, латентную (Гоголь, Шекспир, Микеланджело).

Другие курсы по данной специальности, читаемые в американских и западно-европейских университетах, реферируют к таким темам как : Общественные движения геев и лесбиянок, Современная англоязычная гей-/лесбиан литература, Геи и лесбиянки в истории искусства, Гей-/лесбиан антропология, Гей/лесбиан театральное искусство, Гей/Лесбиан психология, Гей/Лесбиан педагогика, Лесбийский феминизм, Лесбийские архивы и лесбийская история, Лесбийские Исследования в религии, Афро-Американские лесбийские Исследования, Еврейская лесбийская идентичность, Квир Исследования, Лесбийское письмо, Лесбийская культура эпохи Ренессанс, Лесбианизм в истории общества, др.[3]

Принципы, лежащие в основе гей/лесбиан образования постулируют идею о том, что формирование гомофобии в обществе оказывается возможно по причине ультимативности гетеросексуального стандарта, начиная с детского воспитания и заканчивая студенческими участниками. Поэтому ломание "невидимости” гей/лесбиан культуры и институализация этих исследований в академических планах акцентирует идею возможного выбора сексуальной идентичности вместо ее тотального “навязывания” и принятия. Таким образом, введение гей/лесбиан теорий в академический дискурс является, безусловно, прогрессивным фактом общей гуманизации науки и культуры.

Первые исследовательские гей/лесбиан программы были приняты в Нидерландах в конце 1970-х г.г. под влиянием эмансипаторных движений в Европе. В 1986-1987 г.г. гей/лесбиан/бисексуал программы были открыты в Сорбонне (Франция), Сиген (Германия), Торонто (Канада). В университете Буффало (Канада) в 1972 году начал читаться первый курс под названием “Лесбианизм”, а в 1990 году на него были набраны первые аспиранты.

В Соединенных Штатах Америки первый исследовательский центр был открыт в Йеле в 1986 году, а в 1987 году там же провели серию конференций по гей/лесбиан/би тематике. Муниципальный колледж (City College) в Сан-Франциско в 1988 году легализовал первое в американском образовании отделение по изучению гей/лесбиан теории, а в 1990 году Муниципальный университет (City University) в Нью-Йорке открыл официальный гей/лесбиан факультет. В настоящее время более 100 центров, специальностей и департаментов в Северной Америке заняты изучением гей/лесбиан/квир идентичности.

3. Теории голубого письма - голубого чтения – голубой критики: сексуальность как семиотический объект.

В развитии проблематики гей/лесбиан исследований выделяют несколько этапов 1969-1976 г.г. – “поиск аутентичности”; 1975 – до настоящего момента – концептуализация “эссенциальной идентичности”; с 1979 года – возникновение теории сексуальных различий; с 1985 года обсуждение гей/лесбиан концепций в антропологии, введение в научный дискурс теорий “голубого чтения” (reading) и “голубого письма” (writing), открытие голубых сайтов на интернете, легитимация целой гей/лесбиан индустрии.

Идея “универсальной бисексуальности”, обсуждавшаяся в тот период была с наибольшей экспрессией отражена в работах Денниса Альтмана “Гомосексуальность: Угнетение и Освобождение” и Джудит Батлер “Гендерная тревога”. В этот же период начали публиковаться антологии по гей/лесбиан истории, психологии, архивные документы о гомосексуальности в “пренацистской Германии”, Коминтерне и гомосексуальности американских “бердачах” (мужчинах – шаманах, исполняющих женские роли в индейских обществах), др. Очень многие из описанных феноменов не осознавались их носителями как таковые; это противоречие стимулировало развитие новой парадигмы в исследованиях.

С 1976 года активно заявляет о себе лесбийский феминизм и наиболее известные работы этого периода принадлежат Джилл Джонсон “Лесбийская нация”, Кетрин Мак Киннон “Феминизм, марксизм, метод и государство”, Адриенны Рич “Обязательная гетеросексуальность и лесбийский опыт”. Представительницы лесбийского феминизма пересматривали утверждение о “непреложности гендера” и настаивали на том, что “принудительная гетеросексуальность” является одним из способов репрессирования женской идентичности.

С 1979 года начались исследования в аспекте расы, класса и языка. Черри Морага и Глория Анзалдуа выпустили антологию “Этот мост, называемый моей спиной”, в которой различные авторы анализировали основные параметры идентичности цветных женщин и те барьеры, которые общество выстроило перед ними. Эта книга положила начало исследованиям по черной гей-идентичности в порядке оппозитирования “белому гетеросексуальному солипсизму. 1985 годом принято обозначать приход новой генерации гей- и лесбиан теоретиков, которые в своих работах обратились к интерпретированию различного рода культурных текстов и социальных кодов гомосексуальности. В этот период начинают издаваться гей/лесбиан/квир журналы, формируя антропологию “голубой” и “розовой” идентичности. Гей- и лесбиан-интеллектуалы предлагали несколько возможностей понимания гомосексуального “письма” и “чтения”:

1)  как литературы в аспекте выраженности в ней однополого желания;

2)   как методологии, используемой гей-писателями для создания гомосексуальности в тексте;

3)  как обозначения “кодов” гомоэротизма, присутствующих в тексте;

4)   “гомосексуальности” как субститута маргинализации текста, автора, критики и/или журнала. [4]

Исследователи нового поколения утверждали, что литературу нельзя изучать без включения в ее исследование гомо/гетеро дефиниций. Д. Гальперин[5] ввел категорию “сексуального предпочтения (sexual preference) в интерпретацию текста и анализ его стилистики , проблематизировал структуру “гомосексуального языка”, “гомосексуального воображения и чтения, которое формирует “гомосексуальную субъективность”. Принципиальным выступало утверждение о том, что иерархия гомо/гетеро не может анализироваться исключительно в плоскости доминации/подчинения, так как гомосексуальность (как и любая другая сексуальность) является трехуровневым комплексом, состоящим из: 1) гендерной идентичности (мужской, женской или амбивалентной); 2) гендерного поведения, то есть отношения к себе (self) и к другим (others), в аспекте мужского, женского или амбивалентного реферирования; 3) выбора сексуального объекта, который может быть гомо-, гетеро- и бисексуальным[6]. Некоторые авторы[7] добавляют в эту парадигму еще один компонент, а именно – биологический (который в свою очередь можно различать на анатомическом и хромосомном уровне, что еще более драматизирует ситуацию). Исходя из вышесказанного, структура сексуальности включает в себя сексуальную субъективность, репрезентацию сексуальности и ее язык, и, согласно, Ребин[8] , содержание сексуальности всегда “более, чем пол”, пол и сексуальность не идентичны, также, как гендер и сексуальность. Иначе говоря, сексуальным выбором персоны может быть объект одного с ними пола (мужского, например), при этом субъект продолжает репрезентировать гендерно маскулинное (а не феминное) социальное поведение, мысля себя, тем не менее, в культурных терминах “женской” идентичности (т.е. “страдательности”, “ранимости” “чувствительности”, “привязчивости”). В другой ситуации, субъект, маркирующий свое желание как мужское гетеросексуальное, тем не менее репрезентирует при этом феминный тип поведения

Сложная структура сексуальности коннотирует собой текст, позволяя говорить о “символическом” и “социальном” гендере нарратора . Отсюда следует ряд положений, очерчивающих традицию интерпретирования:

1) гомосексуальный писатель (писатель-гей) не всегда создает “гомосексуальный тип текста” т.е. с выраженными и осознанными знаками гомосексуального желания;

2)  гомосексуальное желание может быть “прочитано” в текстах не-голубых (т.е. гетеросексуальных) писателей;

3)   знаки гомосексуальности могут быть выявлены в продукции гомосексуального писателя, который изначально пытался создать амбивалентный текст;

4)   гомосексуальность может выступать не только в качестве плана содержания, но и в качестве плана выражения, т.е. превращаться в метку, знак чего-то другого, что стоит за ней.

А что такое гомосексуальный читатель?

 Гомосексуальное чтение обозначает собой политическое и идеологическое чтение, позволяющее увидеть гомофобию и расизм на семиотическом уровне, и сопротивляться процедуре принудительной гетеросексуализации, как одному из видов политического репрессирования. “Гомосексуальный читатель” видит адресную направленность текста и его ангажированность гетеросексуальной властью на уровне плана содержания как и плана выражения. Независимость текста/автора/читателя будет состоять в разрушении литературных и семиотических канонов гомофобии и самого мифа об “универсальности” гетеросекса. Также, как и в случае феминистской критики, как “гомосексуальный” может рассматриваться как текст, созданный геем и адресованный голубой аудитории, так и текст, написанный гетеросексульным автором, но репрезентирующим толерантное сознание, не маргинализирующее гомосексуального субъекта, как инвалида («disability») в литературе.

С конца 80-х феминистский литературный критицизм и квир-теоретики пробуют найти дефиниции “гомосексуальной критики” как академической дисциплине, что позволило бы сломать сложившийся нарратологический – “гетеросексуальный” канон и дополнить его парадигмой гомосексуального письма – чтения – критики. “Гомосексуальный критик” не обязательно должен идентифицировать свое персональное желание как гомосексуальное. Согласно логике Дж. Куллера[9] , он даже не должен читать и интерпретировать текст с позиций гомосексуала. Однако гомосексуальность в его сознании должна быть позитивно коннотирована и гомосексуальная идентичность должна им включать в общую культурную (а не только эротическую) картину мира. Независимый критик не стремится маргинализировать выбор эротического объекта и конструирует свои наррации как гомосексуально-аффирмативные. Квир-нейтральный критик перечитывает каноническую трактовку текстов без иллюзии гетеросексуального предпочтения и его интерпретации могут расширить традиционные представления о гетеросексуальности. в каких-то случаях гомо - нейтральная критика может выполнять роль терапии, информируя о “нормальности” и “приемлемости” разнообразных эротических желаний, вне зависимости от их направленности на пол объекта, “освобождать” от “гендерных страхов”, предубеждений и “гендерной тревоги”. “Гомосексуальная критика” помогает получать удовольствие от любого типа текста как приемлемого и допустимого в культуре. Иначе говоря, гомосексуальное письмо – чтение – критика, это – позиция, позволяющая расширить вес и ценность свободы в современном обществе.

4. Литературная голубая ойкумена в русском cyber space

Все достижения запада по институализации теорий, изучающих альтернативные аспекты человеческой сексуальности в контексте Human Right и культурного прогресса остаются практически недоступными постсоветскому читателю (студенту, потребителю). “Берлинская стена”, в течение нескольких десятилетий символизировавшая противостояние “двух миров” и невозможность их культурного взаимодействия, по-прежнему сохраняется в гуманитарных дисциплинах между Западом и пост-Союзом, масс-медийной репрезентацией гетеро- и квир-желания. Этика “политкорректности” по отношению к гей/лесбиан тематике часто не является действительно легитимной даже в среде университетских профессоров . Несмотря на то, что эти исследования безусловно востребованы в постсоветской аудитории, легальные каналы информирования отсутствуют, информация, просачивающаяся через масс медиа, в большинстве случаев является крайне тенденциозной и/или непрофессиональной.

В этих условиях почти “официальной немоты” нельзя не приветствовать появление в пространстве Интернет нескольких “голубых сайтов”, просвещающих постсоветского тинейджера – или человека “…за 30”, - об антропологии другой сексуальности, визуализирующих эту часть человеческой культуры. И наиболее известные из интернетовских сайтов, обращенных к квир проблематике, это – gay.ru, xs.gay.ru, bi.nm.ru, а также сайт mitin.com (“Митин Журнал”), который не являясь “голубым” в полном смысле, широко сотрудничает с авторами альтернативной сексуальной ориентации и потому их произведения можно увидеть на его страницах. В отличие от западных, русскоязычный cyber space, вынужденно заполняющий нишу образовательных/исследовательских/культурологических программ, выполняет не только развлекательные, но и мировоззренческие, идеологические функции, представляя едва ли не единственную легальную возможность получить грамотную, квалифицированную и в высшей степени корректную информацию о голубой ойкумене в океане гетеросексуализма… Можно сказать, что наиболее популярные сайты – gay.ru, xs.gay.ru, mitin.com являются своего рода путеводителями и справочниками “по выживанию” для людей не-традиционной ориентации. Однако и людям с гетеросексуальной ориентацией они позволяют шире взглянуть на проблему выбора и “выборов” – не с позиций “семьи – ячейки общества”, а с позиций неповторимости человеческого бытия, включающего право на получение удовольствия.

Сайт gay.ru выполнен хорошем русском литературном языке, стиль подачи материалов рассчитан на “интеллигентную” и продвинутую аудиторию. Обыватель, незнакомый с “альтернативной” культурой и пытающийся найти какие-то сведенья о ней, не будет разочарован: gay.ru – предлагает море разнообразной информации по различным направлениям гей-антропологии: о гомосексуальности в среде древнерусских богатырей, китайских даосов и арабских суфиев; прекрасные обзоры о творчестве гомосексуальных фигур русской литературы – Лермонтова, Есенина, Клюева. Достоинством сайта является аннотирование книг, вышедших на русском языке (либо затрагивающих тему России). Это литературная история квир-культуры в образах знаменитых писателей, актеров, императоров и полководцев; это фрагменты романов Жана Кокто “Петух и Арлекин”, поэзия великих любовников Верлена и Рембо, сценки из известного китайского романа Цао Сюэцинь “Сон в красном тереме” и классика японской литературы Юкио Мисима “Исповедь маски”. В разделе “Музыка” можно познакомиться с биографиями талантливейших русских танцовщиков Вацлава Нижинского и Рудольфа Нуриева, режисера Сергея Дягилева, которых объединяла страсть к мужскому телу. Сайт рассказывает и о наиболее популярных гей- и квир журналах на русском языке: “Арго”, “1/10”, “Митин журнал”, что позволяет проследить развитие гей-журналистики в постсоветском обществе.

На страничке "Wolfy" авторы сайта рассказывают об истории транс-, гей-, лесби- кинопродукции, приводят списки фильмов с сюжетами на квир-тему. Большинство таких картин хорошо известны и часто в них играют актеры мирового уровня: Шер (фильм "Силквуд"), Киану Ривз (в фильме "Мой Айдахо"), Катрин Денев (в фильме "Голод"), Том Хэнкс (в фильме "Филадельфия"), Руперт Эверетт и Джулия Робертс (в фильме "Свадьба лучшего друга"), др. Русскому зрителю, может быть, наиболее известна "тетушка Чарли из Бразилии" в гениальном исполнении Александра Калягина. Список режиссеров квир-фильмов также ослепительный – Лукино Висконти, Паоло Пазолини, Пол Верховен, Райнер Фассбиндер, и он показывает, что квир - кино давно стало специфическим жанром, со своими правами и стилем, интересным, однако, не только для квир-аудитории, но для самых широких масс.

По материалам западной прессы сайт рассказывает об истории единственного в мире хора геев Лос-Анджелеса, выпустившего за 20 лет работы более 6 компакт-дисков, и о Петербургском Мужском балете под руководством Валерия Михайловского, возродившего традиции "мужского танца". Раздел "Искусство" оригинальным образом интерпретирует биографии замечательных русских писателей и поэтов - Алексея Апухтина, Константина Батюшкова, Николая Гоголя, Сергея Есенина, Николая Клюева, Михаила Лермонтова, Марины Цветаевой, Зинаиды Гиппиус, Анны Ахматовой, в аспекте их гомосексуальных (квир) западных квир-художников или писателей, тяготеющих к альтернативным формам выражения желания. Мотивы гомосексуальности американские и европейские исследователи обнаруживают не только у открытых геев Петрония, Оскара Уайльда, Жана Жене, Джеймса Болдуина и Теннеси Уильямса, но и Шекспира, Катулла, Леонардо да Винчи, Микеланджело и самого Фрейда.

На сайте представлены книги о знаменитых квир-персонажах в мировой истории - это исследование Пола Рассела "Сто биографий геев и лесбиянок", Хьюго Виккерса "Гретта Гарбо и её возлюбленные", автобиография Шарлотты фон Мальдорф - самого известного берлинского трансвестита, “Я сам себе Жена”, обзоры по русской лесбийской культуре серебрянного века (книга Ольги Жук "Русские амазонки") и по истории гомосексуального Петербурга (книга К. К. Ротикова "Другой Петербург"). Благодаря разделам сайта "Магазин Gау.ru" и "Литература" можно познакомиться с новинками русскоязычной гей-литературы, из которых многие должны быть интересны не только из-за нетрадиционной ориентации их авторов и оригинальности сюжета, но и из-за несомненных художественных достоинств текстов. Из наиболее известных следует назвать романы Дмитрия Лычева “(Интро) миссия”, Наталии Браиде “Голубые Шинели”, Андрея Булкина “Летающие на собаках”, Михаила Аникеева “Оплеуха” и Евгении Дебрянской “Учитесь плавать”. Следует отметить яркое своеобразие и талант, которым отличаются произведения Егора Радова “Рассказы про все” и Дмитрия Бушуева “На кого похож арлекин”; оба носят сатирический характер, однако у Радова это – утопия-фантасмагорияіЫРТЭРпм героем в образе гермафродита, умирающего от передозировки оргазмов, вторая повесть тяготеет к “психологической прозе”, с элементами “чернухи” “педагогической поэмы” одновременно.

В разделе Общество читателям предложен обзор материалов по социальной и профессиональной адаптации людей с альтернативными формами желания. Консервативная часть общества уверена, что успешная карьера невозможна для гея, что в силу личных особенностей “квиры” предпочитает работать в области шоу-бизнеса, моды и телевидения. На самом деле, американские исследования показывают, что “квиры” ищут работу там, где их понимают, а их нетрадиционная ориентация не мешает, а может, напротив, помогать состояться как профессионалу.

Особая часть сайта посвящена табуированной прежде теме гомосексуализма и лесбианизма в закрытых субкультурах – в тюрьме, в армии, в зоне. Это материалы под названием “тюрьма”, “Советская зона глазами очевидца”, “Васек”, которые, безусловно, радикальным образом изменяют наши традиционные представления о степени распространенности квир - форм сексуальности в обществе. Безусловно полезной, причем не только для “квир”, но и гетеросексуальной аудитории, представляется рубрика Здоровье, имеющая внутри себя ссылки на другие известные сайты, связанные с этой тематикой; например, на персональный сайт известного российского ученого И.С. Кона (sexology.narod.ru; konigor.hypermart.net).

Что бросается в глаза при обращении к gay.ru – сайт чрезвычайно разнообразен, интеллектуален и динамичен, недаром он назван “проектом года СМИ”. В основе подборки его материалов лежит “политика мультикультуризма”, согласно которой различия в сексуальных предпочтениях обусловленные многообразием человеческой природы, имеют право быть социализированными.

5. Лучезарный Могутин

Ярослав Могутин, без сомнения, один из наиболее ярких современных маргинальных авторов. Тексты Могутина (Супер Могутина – Гипер Могутина) следует рассматривать как пример развертывания классической западной квир-теории на постсоветском материале, где “гомосексуальность” выступает кодом, маскирующим художественные новации автора. Одной из новаций писателя является то, что он впервые попытался деконструировать идею постсоветской маскулинности как “травмы” и вывел на литературную сцену “белого русскоязычного гомосексуалиста”, причем сделал этот образ тонким и привлекательным. Однако основной вывод, который можно сделать в рамках описанного выше подхода, состоит , на мой взгляд, в том, что гомосексуальные символизации у Могутина используются как план выражения, а не план содержания.

В соответствии с идеями Ролана Барта об провокативных и эротических функциях языка, Могутин вводит гомосексуальность как трюк, сценический образ, подобный трюку с кроликами, вылезающими из цилиндра фокусника, оправдывая ожидание трюка со стороны почтеннейшей (постсоветской) публики. “Самая подрывная деятельность заключается не обязательно в том, чтобы говорить нечто шокирующее для общественного мнения, закона, морали, полиции, а в том, чтобы изобрести парадоксальный дискурс …: революционным актом является изобретение (а не провокация); этот акт находит свое завершение в основании нового языка… превращение запрета в романность…”[10] В контексте этой модели, новаторский характер прозы Могутина проявляется в изображении гомосексуализма не как “двигателя сюжета”, а в создании особого языкового пространства, позволяющего семиотизировать категорию “квир” - опыта.

Могутин использовал гомосексуальность как форму выражения нового типа сознания, возникающего на переломе эпох, сознания отражающего “трансгрессивный” опыт целого поколения конца 90-х, раздвигающего традиционные запреты и догмы на самых разных уровнях – от языкового до морального, социального и сексуального.

Сексуальность у Могутина превращается в знак номадизма России на переломе, в ту модель языкового пространства, позволяющую свести воедино образы - или остатки образов: мира тех, что взросление и амбиции пришлись на пореформенный период. В сконструированный по законам постмодернистской эстетики в арсенал гей-письма вошли категории аллюзивность, цитатность, коллажированность, эротизация и политизация структуры текстов, - все они присутствуют в произведениях Я. Могутина. Подчеркнутая гомосексуальность, экзотизм, мультикультурный experience, клубный эпатаж играют роль “модных этикеток”, маркетинговых стратегий, для литературного товара, производимого Могутиным. Спрос порождает предложение: советская читающая публика, в течении десятков лет лишенная чувственных знаний о “той” стороне “железного занавеса”, нуждалась в острых впечатлениях заграничного экзотизма; Могутин уловил эту потребность и текстуализировал желаемый “экзотизм” той, другой, - эмигрантской, клубной, гомосексуальной - жизни по ту сторону привычных пост-советских реалий. Могутин первым начал описывать маргинальные культуры, весь космос которых был не то чтобы противоположен российской действительности, - он просто никак не пересекался с ней.

 Подобно Александру Грину, придумавшем целую страну, голодая в разбитой после войны Феодосии, Ярослав Могутин использовал мифологемы массового сознания, чтобы создать собственные Лисс и Зурбаган, Ассоль a-la Drag Queen и “голубые паруса”. Подобно Льюису Кэрроллу, Могутин формирует “фантасмагорию абсурда”, в которой в качестве Алисы, попавшей в страну чудес, выступает бывший ленинградский мальчик, неожиданным образом очутившийся в непонятной стране – “Америке без границ”, в которой люди живут по абсолютно иным правилам. Города и целые континенты этой страны населены фантазией автора фаллосами и одними только Фаллосами, вечно домогающимися и волеющими. Фаллосы обладают волей к жизни и бесконечным сексом утверждают повсюду эту жизнь, а те, кто им противостоит (т.е. “не может”) те, просто сборище пидоров, причем всегда – безымянных . “… я победил в конкурсе на лучшую грудь. Все было битком забито, и если бы не навязчивые пьяные уговоры моих внезапно образовавшихся канадских друзей, я бы не отважился раздеться перед такой оравой пидоров… Я выстоял, как непреступный (хоть и не совсем пристойный) монумент, равнодушный ко всем наскокам целой армии улюлюкающих аборигенов… Я получил от этого свой жирный кусок кайфа: они не знали обо мне ровным счетом ничего, я был для них таинственным и непреступным пришельцем, не залапанным и не испробованным чужаком… Я ненавидел и презирал их всех и хотел только одного: чтобы эти задроченные ублюдки и ничтожества, эти благополучные свиньи, не познавшие остроту и страдание жизни, короновали меня, сделали меня своим божеством…[11]

У Гоголя в одноименной повести, нос, покинув лицо хозяина, начинает разгуливать по Петербургу, моментально делая успешную карьеру на службе и в амурных делах; современные критики усматривают в образе Носа стыдливую и необходимую в XIX веке метонимию полового члена – Фаллоса.

Могутин в своих текстах не использует никаких иносказаний, его герои - фаллосы всегда полны желания – к мужчинам, женщинам, ко всему живому, ко всему, что движется… (См. у Могутина: “Ну вот, сегодня меня опять ебали! – сказал я мысленно сам себе… Но я был по прежнему перевозбужден и хотел кончить… В моих фантазиях возникали две вещи: Полина и Джерри. Нет, мы никогда не были втроем. Я приступил к своему излюбленному ритуалу: мысленному скрещиванию своих любовников”[12]).

Несмотря на подчеркнутый, эпатирующий эротизм, я бы не стала относить тексты Могутина к разряду порнографических, как это иногда делают критики. При всей демонстративной сексуальности, тексты Могутина лишены чувственности.

Квир-эротизм выполняет здесь чисто знаковую, семиотическую функцию, это план выражения (в структуралистской терминологии), планом содержания выступает нечто другое: 1) во-первых, это способ литературного/культурного/жанрового трансгрессирования, а также создания образов, недоступных изображению иным набором средств и методов; 2) во-вторых, это собственно знак установления нового порядка вещей, целей и ценностей, иного образа жизни и мышления; 3) в-третьих, это попытка возрождения идеала российской маскулинности, раздавленной многодесятилетними комплексами “вины”, “страха”, “стыда” и морализаторства. Могутин ввел в русскую литературу нового героя, способного освободить постсоветское общество от “комплексов неполноценности” перед западными стандартами благополучия и собственным историческим – а-сексуальным прошлым.

 Эрос у Могутина – это чистый Эрос в трактовке З. Фрейда, это желание, не имеющее исключительно сексуальной направленности, это воля к жизни, страсть ко всему, что позволяет утвердить себя, оптимизм ребенка, вступающего в жизнь и уверенного в своем бессмертии. Если настоящая идея и получает облик “порнографии”, то порнографии чрезвычайно веселой (не “чернушной” и не “вульгарной”), в стиле средневековых фарсов-моралитэ.

Порнографичность у Могутина выполняет функции драматургического приема, скорее, пародии на “порнографические ожидания” читателей, чем ее самое. Коварство автора состоит еще и в том, что, порождая постсоветского героя-супермена, мачо, Могутин делает это при помощи гомосексуала (а не “натурала”!), чем как бы сразу и наносит удар по той самой, только начинающей складываться полноценной маскулинности. “Фаллический герой”, белый - активный – всегда побеждающий – мужчина оказывается … “квиром”, разрушая все “биологизаторские” теории гетеросексуализма как “природного инстинкта”.

Могутин подает гомосексуализм не как фрагментарный опыт, досадную и постыдную случайность, “происшедшую в купе поезда”, а как стиль и норму жизни – другой жизни и другой свободы. На мой взгляд, радикализация свободы и является политическим смыслом романов Могутина, часто ошибочно принимаемая за “пропаганду насилия и расизма”: Могутин создает текст, богатый аллюзиями из русской и мировой литературы. Используя принцип трансгрессии, Могутин ломает советские (и американские!) стереотипы, микшируя события по времени, значимости и пространству: “Роман с Немцем” открывается эпической фразой в духе “Дон-Кихота” Сервантеса : “... наш “Land - Rover” мчался на скорости 100 миль в час по узкой дороге, уходящей за горизонт[13]. (Ср. первая фраза самой знаменитой в мире пародии: “В некоем селе Ламанчском, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один идальго… ” -М. Де Сервантес Сааведра. Дон Кихот, М, 1959, -с. 27). Пространство, открывающееся перед глазами читателя – безбрежно неопределенно, это пространство – экзистенциональных выборов, где каждый сам строит и ломает свою идентичность. Однако уже в следующих тактах сюжет начинает лихо закручиваться, подобно скорости Land Rover‘a: “Мы были уверены, что едем в Лас–Вегас самым коротким и близким путем. Так нам сказал тот беззубый пидор – бармен в отеле Палм - Спринг, где мы провели два бурных и две ещё более бурные ночи”[14]. В первых же трех фразах автор разбрасывает знаки инаковости: “Land Rover”- “Лас-Вегас”- “беззубый пидор - бармен”. Затем появляются все новые и новые неожиданные персонажи: солдаты, которые “ебутся на полигоне”; пейзаж, напоминающий фильм Тарковского “Сталкер”; Джефф, он же Джозефина, постоянно повторяющий непристойную фразу “Я не могу сглатывать”; Питер, “чистокровный баварец из Нюрнберга”, который предпочитал ебаться “не под звуки нацистских маршей, а под саунд-трек к фильму «На игле».

Дальше больше: вручение литературной премии превращается в сексуальную оргию; разрыв с любовником происходит по идеологическим причинам; Канада возникает на сцене повествования исключительно в образе “канадских пидоров”; теории Франца Фэнона и Хоми Бхабхи о тесной связи расового, сексуального и политического визуализируются в образе любовника – негра, а наркотики осуждаются вскоре после того, как герой “обдолбался плана”.

Могутин смешивает культурные – географические – языковые пласты и вопреки принятой “политкорректности” постоянно использует слово “негр” вместо предписываемого по этикету “афро-американец”.

Можно было бы утверждать, что Могутин воссоздает сюжетную композицию античного авантюрно-бытового романа – в духе “Сатирикона” Петрония или Карло Коллоди “Похождения деревянного мальчика, или Пиноккио”.

Герой Могутина путешествует по Америке – по всему миру - описывая различные срезы реальности, в которые он попадает волею судеб, и в которых – и благодаря которым происходит его самопознание. Поэтому, можно заметить, что игра автора с читателем состоит в том, что никакого движения на самом деле не происходит, образ автора статичен “внутри себя”, а сменяющиеся в тексте американские – канадские – парижские – российские пейзажи, это только “кино”, проплывающее перед широко закрытыми глазами, чтобы вызвать культурную рефлексию. Деланный цинизм героев Могутина – это почти по – еврейски “мудрая печаль”, тщательно скрываемый “смех сквозь слезы” боль за Россию, себя, весь мир; который так несовершенен и жесток к людям, и в котором, однако, необходимо как-то жить, любить и верить.

Патриотический пафос произведений Могутин скрыт символикой внешнего прагматизма и “эротических излишеств”. Например, цикл стихов “Упражнения для языка” по своей гражданской проблематике сопоставимы с антиамериканскими сатирами Маяковского и его ранней поэмой “150 000 000”. Стихотворению “Если бы я был американцем” предпослан эпиграф: “Russian slaves are highly recommended…” (“Настойчиво рекомендую русских рабов” - перевод мой, В. С.) “Если бы я был американцем Я бы тоже завел себе русского раба Я бы ему говорил “Эй, Рашин! Почему ты внутри Деревяшин?! Я бы кричал ему: “Эй, русский! Почему ты такой в жопе узкий?!” Я бы ему не давал спуску Я бы его нагрузил (непосильной) физической нагрузкой Я бы одел на него колодки Я бы хлестал его кнутом, а потом плеткой Я бы придушил его своими руками потными Я бы ему перерезал глотку А потом расстрелял бы его очередью пулеметной Если бы я был американцем!…”[15] Резкий, напряженно-экстремистский стиль “опрокидывания стереотипов” напоминает антибуржуазную “эстетику вызова” раннего Маяковского (“Пощечина общественному вкусу”, “Вам”, “Нате!”) или его антиимпериалистический цикл “Стихов об Америке” (Ср. у В. Маяковского: “Одни говорят – “цивилизация”, другие – “колониальная политика”” - В. Маяковский. Соч. в 2-х т. – т.1.- с. 293).

Примером более откровенной и ироничной критики американского общества и благоденствия может служить стихотворение “Паблисити” из цикла “Принцесса Динамо”: “Он фотографировал меня спящим Он фотографировал меня пьяным Он фотографировал меня голым… В какой-то момент ты уже мысленно проклинаешь свою “неординарность” а он говорит тебе: “О ты очень хорошо сделал глазами теперь еще раз так же медленнее и на камеру”. Он приставлен следить за тобой… потому что таковы правила игры…”[16].

Часто Могутина обвиняют в подражании Э. Лимонову; впрочем, писатель сам не скрывает своих литературных симпатий – к Ж. Жене и Э. Лимонову. Действительно, в романе “Это я, Эдичка!” Лимонов первым в русской литературе ввел гомосексуальную сцену между героем и чернокожим американцем.

В другой своей работе, стильном и стилизованном эссе “Великий вор Жан Жене в России и на западе” Могутин аппелирует к идее Жене о “звериной сексуальности” негров, которую не может заменить никто, даже уголовники и убийцы[17]. Несмотря на то, что культурный миф о сексуальном превосходстве и эмоциональной силе черных людей, закрепившийся в западном сознании благодаря теориям негритюда Леопольда Сеигора, эссе Жана-Поля Сартра “Черный Орфей”, и этнофилософиям Хоми Бхабхи и Франса Фэнона, романам Уильяма Фолкнера и Уильяма Тенесси , получил своё “российское” рождение благодаря именно Лимонову, на мой взгляд, поэтика текстов Лимонова и Могутина принадлежит к разным культурным традициям.

По моему мнению, в изображении гомосексуальности можно выделить два основных механизма её конструирования: гомосексуальность (квир) апокалиптического ряда, воплощающая жизненные пределы; и гомосексуальность из разряда утопий, разворачивающаяся в пространстве замкнутого – но не критического! общества. Соответственно, в зависимости от принципа конструирования – образа антропологии, - изменяется и стиль письма автора, и сюжет, и проблематика, и сам финал произведения.

Апокалиптическая мифологема конструирует квир-миф в ситуациях кризиса, разлома, конца нормального мира в пространстве тюрьмы, армии, в уголовной среде, в кокаиновом угаре, - там, где обычный человек бывает либо редко, либо не стремиться попасть. Часто в этих рамках развязкой сюжета – и желания! – выступает смерть героя. Квир-желание здесь не имеет свободного и естественного выражения, это вызов отчаяния, это последняя грань, к которой стремиться (приходит) герой, и достижение её синонимично окончанию мира. Таков образ неформальной гомосексуальности в романе Оскара Уайльда “Портрет Дориана Грея”; таким представлено “черное мужское желание” в трагических повестях Джеймса Болдуина (“Комната Джованни”) и Уильямса Тенесси (“Желание и чернокожий массажист”). Эту традицию, уже на (пост) советском материале продолжают произведения Н. Браиде, Д Лычева, И. Ильяненна и д.р. По этому типу, на мой взгляд, развиваются сюжеты Э. Лимонова, для героя которого гомосексуальность оказывается вынужденной эмигрантским одиночеством, уходом любимой женщины, разрушенной идентичностью, которую необходимо создавать заново, в условиях другой культурной среды.

Герой Лимонова, который с одинаковой легкостью может влюбляться и в мужчин, и в женщин, на самом деле является женофобом. Обратная фрейдистской зависти к пенису, героем Лимонова движет зависть к вагине, о которой впервые сказала Мери Дали в книге “Гин/ Экология ” , и мешает герою Лимонова чувствовать себя полноценным и разрушает его любые отношения с женщинами.

Подобную точку зрения - о природе мужской зависти и ненависти к женщинам из-за отсутствия вагины, можно встретить у знаменитого мизогенического автора Генри Миллера в “Тропике Рака”. Мери Дали иллюстрировала эту теорию на материале древних мифов: Афины, рождающейся из головы Зевса, и Евы, производимой из ребра Адама, когда мужчины в мифологиях выступают в качестве физических родителей женщин (хотя сама символика производящего органа – головы у Зевса и ребра у Адама, - подчеркивает интеллектуалистический (эвристический) и эмоциональный характер мужской креативности!).

В апокалиптическом, экстремальном хронотопе гомосексуальность мыслится как внешняя сила по отношению к герою, обусловленная предельной ситуацией и обычно инициированная извне. Помещая своего героя – сначала пред-гея, а затем гея в экстремальное пространство, автор как бы снимает с героя вину за его не-нормативность, друговость. Подобной модели следуют и писатели, создающие нарратив о лесбийской гомоэротике: начиная со знаменитого стихотворения Юза Алешковского “Лесбийская свадьба” и заканчивая прозой Евгении Дебрянской о женском телесном одиночестве.

Квир-утопии представляют иную концепцию мира: мир, в котором традиционные, гетеросексуальные отношения просто невозможны, ввиду отсутствия самих “полов”. “Двуполая нормативность” в такого рода произведениях осмеивается и разрушается как буржуазная догма, как непристойность, а собственно сексуальный эпатаж возводится в культ.

Если среди методов изображения первого типа (квир как апокалипсис) преобладает реализм (иногда – критический реализм, иногда – черный реализм), как, например, в произведениях Болдуина, Жене и Эдуарда Лимонова, то в текстах, размещающих квир в пространстве утопии, часто используется остро сатирические приемы, фантасмагория, фантастика, и … романтическая идеализация! Именно поэтому мне кажется неправомерным проводить единую литературную перспективу от Жене и Лимонова – к Могутину, которые очевидно используют различные принципы в воссоздании отечественных “квир-миров”.

Если Лимонов – убежденный и последовательный “реалист - иронист”, сформировавшийся в эпоху оттепели и идеологически близок к проблематике творчества В. Войновича (“Приключение солдата Чонкина”), В. Аксёнова (“Остров Крым”), А. Синявского и Г. Даниэля, то оригинальность Могутина, на мой взгляд, состоит именно в том, что он создает хронотоп романтического гомосексуального героя, русского гомо-ковбоя, без всяких комплексов вины или ущербности.

Лимонов помещает своего героя в ситуацию эмигрантского одиночества, творческой и сексуальной невостребованности и маркирует квир-эротику меланхолическим отсутствием, которое как бы объясняет необходимость поиска иных форм эроса как одного из путей сближения с человечеством, со всеми. Чернокожий друг, который позволяет осуществиться гомо-фантазиям героя, на самом деле, отсутствующий Другой, у которого нет ни истории, ни характера, ни будущего – как нет будущего у гомо-отношений героя с ним. С белым другом у героя Лимонова гомосексуальный контакт оказывается невозможен, именно в силу его чрезмерной реалистичности, натуралистичности, вписанности в окружающую среду без всяких пределов. Черный любовник для эмигранта из Советского Союза – уже определенный предел, отчуждение от собственного прошлого, от прежней жизни, прежнего опыта; в то время как богач Раймон, к которому стремится “пристроиться” персонаж Лимонова, слишком похож на его бывших знакомых из детства и юности, и потому не выполняет функции символического отчуждения, он не заставляет страдать, он слишком благополучен и “уютен”.

Совсем иной хронотоп моделирует в своих поэтических и романных текстах Могутин: это счастливая утопия, в рамках которой его персонажи не ощущают никакой вины за свою друговость; напротив, их раблезианские аппетиты в сексе воспроизводят временами поэтику фарса или вертепа. В маскулинных гомоутопиях отсутствуют женщины – как человеческий вид. Таковы романы Д. V. “Кодекс гибели”, У. Берроуза “Дикие парни”. (Ср. : “… Они невероятно выносливы. Банда диких мальчишек может покрыть 50 миль в день. Для этого им достаточно горстки фиников, кусочка сахара и кружки воды… ” - Уильям Берроуз. Дикие парни //http\ mitin.com\kolonna\boys).

В лесбийских утопиях часто отсутствуют мужчины, либо им отводится неприглядная роль аутсайдеров цивилизации, как, например, в фантастических романах Джоанны Русс, Маргарет Атвуд, Сюзи МакKи Чарнас, Моники Виттиг. Исследователи лесбийских утопий выделяют три основных гендерных модели: 1) полностью женские общества, в которых размножение происходит при помощи партегенеза или искусственного оплодотворения; 2) биологическая андрогиния, выражение которой часто выступают гермафродитные существа; 3) гендерно эквивалентные дву-сексуальные (поли-сексуальные) общества[18]. Общество “счастливых гермафродитов” представлено в романах Урсулы Ле Гуин “Лишенные” (“The Dispossessed”) и Джоаны Русс “Женственный мужчина” (“The Female Man”).

Могутин , в свою очередь, создает мир, в котором женщин почти нет, или если они возникают, то исключительно в образе квир-эротичных любовниц-проституток (Ср. : “В танцевальном зале пахнет потом и похотью. Смотри, как они выгибают спины! Им так и не терпится, чтобы их поскорей посадили в десятиметровые лимузины!… ” Ярослав Могутин. Из новых стёхов // www.vavilon.ru\metatext\mj55). Здесь нет экзистенциальных вины и отчаяния: для Могутина гомоэротичность служит способом выражения и запечетлевания социальных, расовых, идеологических противоречий. Гомосексуализм – литературный прием, позволяющий неожиданным образом сместить планы повествования, внести новые мотивы и темы в авторскую субъективность.

В отличие от героев Лимонова или Жене, персонажи Могутина не испытывают страха перед женской “поглощающей” вагиной , не абсолютизирует ее. Герой Могутина даже толерантен. В отличие от героев Бориса Виана (“Я приду плюнуть на ваши могилы”), использующих секс для утверждения расового превосходства, или героя Чарлза Буковски (“Женщины”) , который использует секс с любвницами и проститутками для творческого, интеллектуального самоутверждения, для Могутина женщина никогда не появляется в образе врага. Она ненасытна – но герой-мачо всегда способен победить ее. Буковски называет любимую женщину “вертихвосткой” и расходится с ней, потому что не способен удовлетворить ее: “Мы с Лидией вечно ссорились… Лидию… раздражало мое пьянство. Она любила секс, а мое пьянство мешало нам заниматься любовью…”[19]. Героиня Могутина, Полина, подкупает повествователя тем, что любит анальный секс и зарабатывает проституцией. Герой Могутина не испытывает к женщинам ни ненависти, ни презрения: просто его мир отношений с мужчинами оказывается настолько идеальным и гармоничным, что потребности в женщинах возникают редко.