Виктория Суковатая

Миры Иггдрасиль, или О природе фашизма

Klaus Theweleit. Male fantasies. Minnesota, Vol. 1-2. Transl. from German - University of Minnesota Press, Minneapolis, 1987

Опубликовано в Журнале «Гендерные исследования», 2003, №10, с 300-307. Авторская редакция

Один из современных философов назвал философию второй половины ХХ века «философией после Освенцима», понимая под этим то, что война, Холокост, вне-символическая реальность «лагерей смерти» настолько изменили человеческое сознание, представления о морали и экзистенциальных ценностях, что мир «после Освенцима» уже никогда не будет таким как раньше, а вместе с ним изменилось качество философии, литературы, искусства.

О фашизме невозможно писать бесстрастно, даже спустя годы и десятилетия. В дискурсе истории народов, переживших трагедию войны, попытка искусственной  беспристрастности должна бы выглядеть «святотатством». Кажется очевидным, что классические философии Спинозы и Гегеля просто не имеют адекватного словаря для говорения о «природе фашизма». С другой стороны, отказ от анализа механизмов культуры, сделавших возможными материализацию фашизма, позволяет мистифицировать его. В этой ситуации формирование постмодернистского языка, утверждающего «крах Великих Нарративов» (либеральных ценностей модернизма) выглядит как потребность культуры отрефлексировать опыт последней войны и найти механизмы, которые позволили «фашистскому воображаемому»  перейти в «реальность смерти».

Книга Клауса Тхевеляйта «Мужские фантазии» (в 2 томах, каждый том по 500 страниц) подчинена именно этой задаче – исследованию массового бессознательного фашизма, формированию его субъективности и моделей идентификации, которые представлены в визуальных и вербальных текстах немецкой культуры 20-30-х годов ХХ века – дневниках, романах и мемуарах немецких офицеров, постерах, порнографических открытках, кино, политической рекламе. В качестве методологии исследования Тхевеляйт использует синтез психоанализа, феминистской и антирасисткой критики, семиотики, постструктурализма и деконструкции власти. 

Предметом внимания Тхевеляйта первоначально является особая социальная группа мужчин, которой нет аналогов в американской или в советской истории: представители мелкой сельской буржуазии, сохранившей полуфеодальные традиции. Вернувшись в свои поместья после поражения в Первой Мировой войне, на волне подъема революционного движения в Германии, испытывая острую ненависть к рабочему классу и всему, что воплощало ценности, отличные от их собственных, уже в начале 20-х годов они начали возрождать  автономные военные отряды (бригады), подчиненные «харизматическим» лидерам. Впоследствии именно эти отряды легли в основу формирования отборных  фашистских дивизий SA, единственная цель которых состояла в том, чтобы «убивать».

Тхевеляйт убеждает, что рассмотрение фашистского насилия как «заместительного акта», скрывающего в себе «что-то другое», не дает понимания сути фашизма.  В противовес распространенным версиям западных психоаналитиков, Клаус Тхевеляйт показывает, что фашизм не был «чем-то еще», кроме того, что он реально хотел и делал – убивал. В фашистской субъективации убийство Другого – и есть высший смысл и цель самоосуществления, реальность, а не символический жест. Насилие – это «жизнь» фашизма.

Солдаты из Freikorps (будущие SA) убивали потому, что, во-первых, им платили за это. Во-вторых, потому, что таким образом, - они верили, - в войне против польских коммунистов, еврейских интернационалистов, советской Красной армии, латвийских и эстонских националистов, а затем – восставших немецких рабочих, они «восстанавливают» честь и престиж Германии, разрушенные в первой Мировой войне. Так, физически эти люди были объединены постоянной войной и занятием «убивать».

Символическим «объединителем» этих людей, удерживающим их от моральной паники и тревоги, было «фашистское воображаемое», которое в течение десяти лет – с 1923 года по 1933, - захватило массовое сознание Германии. «Фашистское воображаемое» было персонифицировано в нескольких ключевых фигурах, важных для понимания фашизма «как он есть». В «фашистском воображаемом» гендер и сексуальность служили демаркационной линией разделения (фашистского) субъекта и гендерно-расовых других. Других – как угрозу «расовой дегенерации» немецкой нации олицетворяли евреи («евреи-капиталисты» в той же мере, что и «евреи-большевики»), славяне, негры, цыгане, гомосексуалисты, а также люди с физическими и психическими нарушениями. Женщинам в этой системе было отведено особое место. Так как гендерная идентификация  фашизма была исключительно маскулинной, то, например, еврейские мужчины в национал-социалистской пропаганде изображались как «насильники» и «извращенцы», заслуживающие «смерти» от рук «немецких героев», защищающих женщин немецкой нации от сексуальных «дегенератов».

Другой полюс женщин, маркированный негативно, был широко представлен в немецкой порнографической продукции 20-30-х годов, отражающей тенденции в немецком массовом бессознательном. Среди активисток женского движения, боровшихся за более широкую профессионализацию женщин, было немало этнических евреек. Отсюда, сама женская эмансипация получила оценку «еврейской диверсии», и политический антисемитизм сомкнулся с сексуальным антисемитизмом.

Кроме того, представительницы женского эмансипаторного движения были ассоциированы с «коммунистками», «большевичками» и «пролетарками», вне зависимости от их национального и социального происхождения. Эмансипация трактовалась прежде всего как отказ от традиционных норм гендерной стыдливости. Так, «шлюхи» превратились в общее обозначение женщин, выражающих взгляды, близкие коммунистическим или феминистским, и трансгрессирующим патриархатную (феодальную) мораль.

Единственная позитивная роль, доступная «правильной немецкой женщине», была роль «матери воина», способность к рождению детей устанавливала ценность женщины, а отказ от «исполнения долга» расценивался как преступление против нации. Фашистская идеология идентифицировала женщин согласно их расово-производительтным качествам: 1) к первой категории были отнесены «истинные немецкие» (арийские) женщины, которые поощрялись к тому, чтобы рождать большое количество (арийских) детей; 2) во вторую группу входили женщины, рождение детей от которых было нежелательно (например, славянки); 3) рождение детей следующей группе женщин было запрещено (цыганки) 4) представительниц последней (например, страдающих врожденными заболеваниями) подвергали насильственной стерилизации. «Женщина–Шлюха-Пролетарка», «Еврей» и «Коммунист» выступали персонификациями Другого-Врага, которые фашистская реторика накладывала, подобно кластеру, на любую социально-этническую группу, по отношению к которой планировалось насилие. Функции «Женщины», «Еврея», «Коммуниста» в пространстве фашистского воображаемого заключались в том, чтобы вызывать максимальную ярость воина-мужчины, оправдывать ее и способствовать еще большему сплочению военной касты мужчин-убийц, чья самоидентичность базировалась на отторжении расового, классового, сексуального Другого.

Политическая пропаганда и порнографические постеры стереотипизировали образы еврея, коммунистки (иноземки) как аморальных субъектов, чье существование представляло «неясную» и невыразимую угрозу нации, и такая стереотипизация помогала рядовым солдатам национал-социализма сохранять внутреннее равновесие, убивая беззащитных людей. Фигура воображаемого могущественного и опасного «еврея-извращенца» или «пролетарки-шлюхи» использовалась  для оправдания жестокости значительной части нации по отношению к социальным группам, представляющим ее меньшинство. С точки зрения «нормальной логики» невозможно объяснить, как меньшинство могло представлять угрозу значительно превосходящему большинству. Однако в контексте искаженной логики «фашистского воображаемого» расово-сексуальная жестокость получала «симулятивный смысл» - жестокость оправдывалась как потребность в «безопасности», в ограждении нации от «разрушительного» влияния ее отдельных представителей. Стереотипизируя расово-классового Другого,  эсесовский субъект переносил на него все те комплексы и страхи, которые отрицал в структуре собственной личности, объективировал социальные пороки в легальных изгоях, насилие над которыми помогало утвердить собственную позитивную идентичность. Порочные склонности Другого как бы оправдывали жестокость по отношению к нему.

Тхевеляйт доказывает, что идентификация фашизма как «воинского братства» была возможна только через противопоставление маскулинного субъекта как доминирующего женскому субъекту, которого необходимо подвергнуть сексуальному, а затем - физическому насилию. На материале открыток и национал-патриотических плакатов 20-30-х годов можно увидеть, что фашистское бессознательное ассоциировало убийство Другого с сексуальной доблестью и мощью, в то время как обычный коитус с женщиной (особенно не направленный на деторождение) означал моральную «дегенерацию» и слабость. Война выступала замещением сексуальной активности, которую фашистский субъект должен был реализовывать в убийстве Других. Убийство символизировало оргазм, а «нормальный оргазм» с женщиной был синонимичен «потери» мужской субъективности.

Тхевеляйт акцентирует внимание на том, что для носителя «фашистской субъективности» сама война выступала в роли «жены» и «любовницы», преданность войне как бы подтверждалась преданностью армейским сотоварищам. В эсесовских дневниках военной поры повторяется мотив «молодой прекрасной дамы», однако привлекательность этого образа лежит исключительно в сфере воображаемого: для солдата, вернувшегося из боя, женская сексуальность не имела физического продолжения, сама женщина теряла свою сексуальную «реальность». Нанизывая визуальный материал из женских изображений тех лет, Тхевеляйт утверждает, что только трансформировав женское тело в нечто «холодное и мертвое», подобное мраморной статуе (или трупу), под мужским созерцающим взглядом (gaze), фашистский субъект мог испытывать сексуальное наслаждение, только в образе «мертвой натуры» женщина приобретала сексапильность во взгляде «женихов войны». Немецкие открытки военной поры в качестве «идеального» коитуса часто изображают сцены мифологического насилия, в которых, например, натуралистический лебедь совершает порнографический половой акт с женщиной (символизирующей Леду). Очевидно, мотив зоофилии (как и других сексуальных перверзий) служил необходимым компонентом мизогенической сексуальности фашизма.

 Несомненно, именно формула SA в образе мужского гомоэротического воинского «братства» получила художественное воплощение  в известном романе У. Берроуза «Дикие парни». Несмотря на то, что гомосексуалисты преследовались публичной пропагандой и пополняли концентрационные лагеря нацистской Германии, в военных академиях гомосексуализм был почти легализован и рассматривался как феномен, способный быстрее всего освободить субъекта «от уз морали» и помочь ему влиться в «мужское братство». Гомосексуальное совращение представляло своего рода инициацию для молодых офицеров, демонстрацию их преданности «союзу мужчин» через отказ от коитуса с другим полом. Только после «обмена» желания к женщине – на желание к мужчине, «фашистская маскулинная идентичность» могла считаться завершенной.

Кроме того, гомосексуальность расценивалась как знак моральной трансгрессии, и была тесно связана с оккультизмом. Одним из важных этапов церемониала вступления новобранцев в тайные оккультные союзы, имевших огромное влияние и власть в среде фашистской элиты, был анальный коитус с главой ложи, который устанавливал иерархическую и эмоциональную связь между участниками, символизировал преданность младшего «члена» и покровительство со стороны старшего. Одна из целей таких братств, как военных, так эзотерических, состояла в том, чтобы заставить субъекта стать частью коллективного тела, коллективного сознания, отказаться от собственной индивидуальности, и сексуальной, в том числе.

По мысли Тхевеляйта, контракт между властью и народом сексуализировался. Главным «мужчиной страны», ее фаллосом, которого должно было вожделеть и женское, мужское население, выступал ее лидер, обладатель неограниченной власти. «Право на эрекцию» принадлежало исключительно фюреру, а народные массы как бы «кастрировались» и маркировались как женский гендер, который всегда и добровольно открыт к коитусу с властью, к «отдаче» себя. На парадах - излюбленном ритуале фашистов, - военный лидер репрезентировал трансцедентальный фаллос, «стальной взгляд» (о нем вспоминают многие мемуаристы) которого символизировал его маскулинное превосходство. (Таким образом различие между египетскими рабами, которые строили пирамиды из каменных блоков, и пролетарскими и военными массами, которые строили пирамиды «из собственных тел» на парадах и полях сражений, повинуясь «взгляду фюрера», стиралось) Взгляд был символом преобразующего начала, который формировал «из массы - историю», подобно тому, как мужчина творит женщину «из пустого места».

Если – от книги Тхевеляйта обратиться к недавнему прошлому, - то можно увидеть, что декларации «возрождения нации» почти всегда сопровождаются  утверждением и «вознесением» образов национал-патриотической маскулинности и воплощающих ее институтов – армии, полиции, флота, и выделением дополнительных ассигнований на нужды «военных братств», а не социальные сферы – образования, здравоохранения, науки, поддержки пенсионеров и инвалидов. Патриотизм, принимающий облик исключительного национализма, постепенно превращается в тоталитаризм. Именно на базе националистической реторики обычно расцветают идеи «генетической» («этнической») селекции (евгеники). В противовес этому, периоды отсутствия военных экспансий обычно маркируются тоталитарной реторикой как годы «падения нравственности», «сексуальной распущенности» и «осквернения женщин чужими (иноземцами)». Соответственно, женщины, вступившие в кросс-культурные браки, подвергаются публичному осуждению как предательницы нации, а «сексуальное освобождение» в патриархатном воображаемом является как бы «последней ступенью» нравственного (и национального) падения.

Вслед за распространением реторики национал-патриотизма в коллективном сознании, в общество приходит ужесточение общественной морали, формализация гендерных ролей, раздельное воспитание девочек и мальчиков в школе. Роль женщины в культуре все более сводится к «вспомогательной» и «жертвенной» («кормящей», «дающей»), а мужской роли приписывается героизм. Отношения народа (феминной фигуры) и армии (маскулинной фигуры) приобретают отчетливо гендерный и даже инцестуальный символизм. Народ (визуализированный в  фигурах конкретных женщин - сельских «бабушек», верных «матерей», преданных «невест», либо в образе символической матери-родины на патриотических листовках) призывается к «жертвованию» «последним куском» ради армии, которая мыслится как маскулинная фигура, «потребляющая» «феминную» заботу о себе. При этом в национал-патриотической реторике «народ» - это одновременно и «мать», и «жена» (и «шлюха»): та, которая «питает» армию и «рожает воинов» («благородная мать»), и та, которую легко «осквернить» и «запутать» (на войне или на выборах), «мнением» и телом которой удобно манипулировать («шлюха»); а также та, коитусу с которой «настоящий мужчина» всегда предпочтет «мужское воинское братство» («жена»). Так, очевидно, что мизогения, отказ женщине в самостоятельной культурной и сексуальной ценности оказывается финальным пунктом рассуждений (фашистской) «искаженной логики».

Один из выводов, который напрашивается из исследования Тхевеляйта, состоит в том, что в действительности декларируемый национал-патриотизм является симулятивной маской местного (патриархатно-феодального) «провинциализма» определенных социальных групп, которые проблему личной социальной адаптации стремятся превратить в агрессивную государственную идеологию. При этом «воображаемое» национальное сообщество в любой культуре строится по одной и той же схеме: экспансия осуществляется за счет «объективации» сексуальной энергии мужчин, сплоченных идеалами «воображаемого братства» и путем аннигиляции женской сексуальности, с образами которой ведется символическая борьба и проводится реальная социальная (телесная) дискриминация.

Удивительным – в контексте сравнительной антропологии – должен выглядеть тот факт, что фашизм (как максимальное выражение женофобии) мог вырасти  в недрах немецкой культуры: культуры, подсознание которой напитано образами древней северной мифологии, отличающейся заметным гендерным паритетом. Согласно свидетельствам Цезаря («Записки о Галльской войне») женщины-пророчицы выступали духовными лидерами ранних германских племен, оказывая огромное влияние не только на религиозную, но и на общественную жизнь племени (Тацит, «Германия»). Наряду с Зигфридом, героем германских сказаний, воплощающим идеал национальной маскулинности, северный эпос воспевает величие дев-воительниц, валькирий, одна из которых, Брунгильда, становится спутницей и подругой Зигфрида, и выполняет активную роль в позитивном развитии мифологических событий.

На волне общественного либерализма Х1Х века Рихард Вагнер в своей оперной тетралогии «Золото Рейна» превращает Зигфрида в культовую фигуру, носителя «германского духа», идеал совершенного человека. Зигфрид у Вагнера – «революционер» и «трансгрессор» феодальной морали, незаконнорожденный, не выученный страху, борец против власти олигархов-богов, - был переосмыслен  военной пропагандой Ш Рейха в фигуру «сверхчеловека» (по Ф.Ницше), свободного от «химеры совести». Полисемантическая фигура Зигфрида-богоборца, индивидуалиста-романтика и утопического социалиста (по У.Моррису и К.Марксу[1]) была кооперирована в «фашистское воображаемое» как постоянный ресурс, помогающий поддерживать идеологический миф «об общем (славном) историческом прошлом нации», подобно другим «симулякрам» национальной истории, таким как «карта, музей, перепись» (см. о специфике конструирования национальной истории и «памяти нации»: Бенедикт Андерсон «Воображаемые сообщества»[2]). Героизм женщин древнегерманской эпохи в «фашистском воображаемом» принял редуцированную форму «вспомогательной» (а не «самостоятельной») функции, либо инверсировался в фигуры тех самых «чудовищ», «злых колдуний», «оборотней-волчиц», т.д., с которыми в тевтонской мифологии сражается герой. (По Тхевеляйту, в «фашистском воображаемом» образ женщины усекался до ее анатомического  дифференциала, женщина=вагина, а женская сексуальная «ненасытность» сравнивалась с «морем морей»[3])

Аналогичные подмены знаков и переосмыслений героики совершались во всех национальных (тоталитарных) мифологиях: Петр 1 был выбран в качестве культурного героя эпохи сталинизма; «кавалергарды»- в новой российской истории («трагико-патриотическую» ипостась «русских кавалергардов» визуализировал Никита Михалков в фильме «Сибирский цирюльник», а «бульварно-патриотическую» - комедии Эльдара Рязанова «О бедном гусаре замолвите слово» и «Гусарская баллада», анекдоты массовой культуры о «поручике Ржевском», т.д.); в создании украинского национального воображаемого основная роль, согласно Г. Грабовичу[4], принадлежит Т.Шевченко, а культовыми фигурами выступают Тарас Бульба и козаки-сотоварищи, назначенные на роль идеальной украинской маскулинности, чье сходство с героями других тоталитарных сообществ состоит в их полном отказе от женского присутствия.

 «Ад – это Другие», - заметил однажды француз Ж.-П.Сартр.

В древнегерманской космологии, Мировом дереве Иггдрасиль, Ад называется Хель, и одновременно обозначает и космическое Царство мертвых, и человеческое Бессознательное. По Тхевеляйту, Бессознательное масс было «женой фюрера». Когда фашистский солдат «сражался» против женщин, он боролся со своим собственным Бессознательным, объективированным в женской фигуре. Неинтегрированная женская часть мужского Бессознательного превращалась в «Ад», атомный реактор запрещенных страстей и страхов, выход из которого был один: для того, чтобы не разрушать себя, солдат должен был убивать Других, тех, кто олицетворял - для него - его собственные пороки.

Но Ад (Хель) - только одно из девяти измерений в пространстве древнегерманской вселенной Иггдрасиль, в которой пребывает человек (и его желания).

Между Космическим Огнем и Космическим Льдом, Движением и Равновесием, Сознанием и Эмоциями, Ад - не в Других, Ад - внутри человека, Ад - это то «воображаемое», которое способно подчинить себе реальность жизни, превращая ее в ад.