Главная Рецензии

Семья: ускользающий объект желаний
Рецензия на двухтомник "Семейные узы: модели для сборки". Под ред.С.А.Ушакина (М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т.1-2).

Очередной издательский проект С.А.Ушакина - двухтомник "Семейные узы: модели для сборки" - имеет неплохие шансы стать социологическим бестселлером. К этой мысли меня приводит, прежде всего, собственный опыт преподавания, а именно, огорчительное мало количество современной социологической литературы, посвященной проблемам семьи. Точнее, ее не то, чтобы совсем нет, но… В мои задачи не входит в данном случае обзор всего состояния проблемного поля социологии семьи, однако впечатление такое, что семья остается по сей день не только одним из важнейших социальных институтов, но своеобразной "священной коровой", о которой можно говорить только в очень узких методологических рамках - как бы ее сохранить, улучшить и оградить от распада. При этом природа сохраняемого от всяческих бед объекта обычно остается малопроясненной, а точнее, пишущие о семье немногочисленные авторы упорно апеллируют к некому идеальному институту (по меткому выражению С.Ушакина, "модели для сборки"), которому угрожают различные беды и девиации.
Рецензируемый междисциплинарный сборник во многих отношениях заполняет этот пробел. Основные принципы его комплектации вытекают из вступительной статьи редактора, подчеркивающего, что речь идет не о концептуальном единстве, а о "монтаже", своего рода фасеточном взгляде, позволяющем увидеть сложный объект во множестве независимых друг от друга отражений. Однако, мне кажется, что некий единый вектор, задающий идеологию двухтомника, вполне можно проследить, и задается он (что вполне естественно) как раз этой самой вступительной редакторской статьей, которая не только ставит перед собой задачу представления авторов, но и сама является итогом серьезного осмысления "семьи" как социологического понятия.
И если сформулировать этот итог буквально в двух словах, то можно сказать, что понятие "семьи" подвергнуто С.Ушакиным последовательной теоретической деконструкции (примерно также, как понятие "маскулинность/мужественность" в написанном им же вступлении к своему предыдущему сборнику "О муже(N)ственности", вышедшему в свет в 2002 году). По мнению автора, все доминирующие до сего дня подходы к изучению семьи - функционализм, структурализм и экономический феминизм - аналитически несостоятельны, поскольку их целостность и непротиворечивость обеспечивается "дискурсивным прореживанием тем", к тому же все они по умолчанию базируются на проблематичной и многократно раскритикованной дихотомии "частное/целое" (или "публичное/приватное"). Предложенная редактором критика хорошо аргументирована и убедительна, и сама по себе является ценным вкладом в теоретическую рефлексию на "семейные темы". Однако предложенный им взамен подход, ориентированный на то, чтобы "видеть в семье не отдельно взятый орган, ячейку, функцию, иерархию или даже сферу, но социальное пространство" вряд ли достаточен для описания такого сложного, многоликого феномена, как семья. Сама по себе идея о том, что "семейные узы" есть важное измерение социального пространства, в котором мыслит себя индивидуум, безусловно, справедлива, но не очень нова. В этом смысле приводимые С.Ушакиным многочисленные примеры, в которых, в частности, политические и экономические отношения описываются в семейных терминах (как в пресловутой Ельцинской "семье"), кажутся вполне самоочевидными. Можно, в конце концов, вспомнить даже о том, что и символы христианской веры имеют прямое отношение к семейным отношениям: Бог-Отец, Бог-Сын, Богоматерь и т.д.
Другая проблема связана с тем, что "условность границ" между семьей и не-семьей, на которой так настаивает редактор сборника, не всегда удобна в чисто аналитическом смысле, поскольку пределы самого феномена иногда настолько расплываются, что перестает быть понятно, о чем, собственно, идет речь.
Так, например, изящная статья Яна Еремеева "Психопоэтика ссылки: сказка о декабристской семье" знакомит читателей с реалиями жизни декабристов "после декабря", т.е. в каторге и сибирской ссылке. Выбранный автором жанр эссе (или, по авторскому определению, "сказки") позволяет ему с некоторой иронией пересматривать классический канон возвышенно-романтического отношения к дворянам-революционерам, сложившегося в отечественной историографии и восходящего еще к работам Герцена. Автор полагает, что "камеры 2Х3 аршина, несметное число клопов, шахты, нарочитая грубость коменданта, голодовки в знак протеста против ужесточения регламента - все это апокриф" и в подтверждение этого тезиса приводит такие малоизвестные широкому читателю эпизоды каторжной жизни: "С самого утра начиналась суета прислуги в домах жен декабристов… и сторожей в каземате: на место работы несли книги, газеты, шахматы, завтрак и самовар, чай и кофе, складные стулья и пр. Казенные рабочие (высокородных ссыльных обеспечили и таковыми) в то же время везли тачки, носилки и лопаты. Часов в девять в апартаменты декабристов приходил офицер и говори: "Господа, пора на работу. Кто сегодня идет?"… Место "трудодней" превращалось в клуб: играли в шахматы, читали журналы, дискутировали, с хохотом опрокидывали тачки и носилки в овраг, чтоб за пятак сторожа или мальчишки извлекали все это обратно"…. Эти строки, опирающиеся на мемуарное свидетельство декабриста Д.Завалишина, безусловно, позволяют отойти от пафосной историографической традиции и более реалистично представить себе всю глубину сословных различий между россиянами начала позапрошлого века: даже лишение дворянства и имущественных прав на практике не могло превратить представителей военной элиты в "нормальных каторжан".
Задача автора статьи состоит, однако, не в том, чтобы поиронизировать над идеей "первомученичества" декабристов и последовавших за ними супруг: он пытается показать, как потерпевшие поражение и находящиеся (несмотря на все вышесказанное) в достаточно безнадежном положении люди продолжали утверждать свои высокие просветительские идеалы в организации своей новой, пост-декабрьской, жизни. Большую роль для Еремеева при этом играет метафора "Большой декабристской семьи", созданной каторжанами и поселенцами - семьи, имевшей общей имущество, ставившей перед своими членами различные практические и гуманитарные задачи и обеспечивавшей взаимную поддержку. Особую роль в этой "Семье" играли жены декабристов, старавшиеся поддерживать морально, организационно и материально не только своих супругов, но и их товарищей по заключению. История "Семьи", однако, по мнению автора, закончилась крахом ("разводом"): сословное и имущественное расслоение между узниками, поддерживаемое за счет различия в объеме семейных ресурсов (здесь речь идет уже не о "Большой декабристской семье"), а об обычных, малых семьях, в итоге все же дало себя знать, и малые, приватные семьи погубили "общесемейный декабристский проект".
Здесь автор этой интересной, но не лишенной слабых мест статьи, на мой взгляд, совершает две ошибки: во-первых, он несколько запутывается в собственных метафорах, взаимоприравнивая расширенную семью (все равно в данном случае, с большой или маленькой буквы) и вынужденно сложившуюся общину, community, которая может быть риторически уподоблена семье, но семьей все же не будет в силу иного характера отношений между ее членами; а во-вторых, и это уже чисто историографическое замечание, слишком сильно полагается на один из множества использованных им источников, а именно, на вышеупомянутые мемуары Завалишина, которые существенно "перетягивают" в результате все остальные свидетельства. В результате главная идея, или "мораль", если уж речь идет о сказке, остается не вполне проясненной: была ли "Семья" семьей, и если да, то каком смысле, почему прекратила свое существование, и прекратила ли, если, как указывает сам Еремеев, "ссыльные и их дети после 1838 года искали друг друга, поддерживали финансово и психологически, активно переписывались, старались селиться вместе, "колониями"? Так или иначе, статья дает хороший повод для размышления о самом феномене семьи, его смысловых, а также пространственных и временных границах и соотношении ее с более широкими общностями.
Та же самая проблема разграничения семьи в буквальном смысле (как малой группы родственников) и семьи как метафоры любого патримониального сообщества еще более ярко проявилась в статье Александра Прохорова "Человек родился": сталинский миф о большой семье в киножанрах оттепели". Статья содержит несколько точных замечаний по поводу исключительной роли репрезентации семьи в советской идеологии на разных этапах ее развития, но автор довольно быстро настолько увлекается своей идеей, что представляет практически любые советские фильмы как фильмы о семье. И если разлад "малой семьи" с "большой советской семьей" в фильме "Журавли" описывается автором вполне убедительно, то экстраполяция тех же идей на оттепельные экранизации трагедий Шекспира - "Отелло" и "Гамлет" - вызывает уже некоторое недоумение. Социальный пафос Козинцевского Гамлета не вызывает сомнения (Гамлет вообще был очень важной символической фигурой для советской интеллигенции, ощущавшей себя в таком "Эльсиноре", по сравнению с которым Датское королевство кажется образцом благородства и добронравия - вспомним Пастернаковское "Я один, все тонет в фарисействе…"). Но сведение сюжета фильма к "семейной истории", противостоящей специфическому мифу большой советской семьи, кажется огромной натяжкой. Ну, а уж считать комедийную Гайдаевскую троицу Вицина-Никулина-Моргунова "шутовской пародией на большую семью" (заодно имеющую прямо-таки мистическую связь "с военизированным маскулинным сообществом, унаследованным из сталинской культуры") - вообще, на мой взгляд, произвол. После этого уже не удивляешься важному эстетическому открытию о том, что "первым ментором" (в сталинистском киноканоне эту роль обычно играет глава семьи) Гайдаевского Шурика оказывается… "сексуально-возбужденный осел, который тащит его за Ниной".
К сожалению, многие статьи о кинорепрезентациях грешат такой вот беспощадной подгонкой любого фильма под излюбленные автором концептуальные построения, но здесь материал уж особенно сопротивляется - может быть, потому, что он и так невероятно богат более или менее понятными каждому соотечественнику культурными кодами.
Безусловно, в двухтомнике достаточно много и более удачных текстов. Так, статья Ирины Разумовой "Родословие: семейные истории России" описывает феномен семейной памяти, нарративной реконструкции истории рода. Наиболее интересным моментом этой статьи мне кажется убедительная демонстрация постоянного противостояния семьи и власти, семьи и государства - не просто внешнего мира, а организованной деструктивной силы, насильственно вторгающейся в мир семейных отношений и часто его разрушающей. Семьи, разумеется, отнюдь не остаются пассивными объектами этого воздействия, а прибегают к разнообразнейшим стратегиям сопротивления. Таким образом, по замечанию исследовательницы, "антагонизм семьи и государства составляет одну из основ семейной биографии" - и этот вывод имеет далеко идущие политические последствия. Не наивно ли ожидать от современных российских семей какого-либо доверия к власти, если вся их история учит тому, как этой власти сопротивляться, причем речь идет практически всегда о пассивном, страдательном сопротивлении? И совсем неудивительно, что "моральное сообщество", в рамках которого мыслят себя россияне, чаще всего сводится к масштабам своего рода, семьи, ближних социальных сетей, и почти никогда не простирается до размера "своей страны в целом".
Интересна статья Дмитрия Михеля "Супружеская спальня: к "святая святых" буржуазной семьи и от нее", в которой он рассматривает историю метаморфоз спальни как жилого помещения в качестве одного из параметров развития буржуазных ценностей. Основный акцент автор делает на эволюции спальни от тщательно скрытого от посторонних глаз оплота частной жизни до лишь символически обозначенного сегмента современной квартиры. Он связывает эти изменения с изменением норм сексуальности и, очевидно, совершенно прав, но упускает из виду один важный аспект: если уж речь идет именно о супружеской спальне, то главную роль в изменении ее архитектоники играет развитие супружеских отношений. Превращение спальни - маленькой выгороженной клетушки в спальню как часть дизайнерски оформленного открытого помещения просторной буржуазной квартиры происходит все-таки в первую очередь не в результате вторжения в частную жизнь информационных технологий (аспект, на который Д.Михель обращает особое внимание), а в силу нуклеаризации семьи и соответствующего уменьшения числа ее членов. Отгороженная, замкнутая спальня крайне важна в случае присутствии в доме условно "посторонних" по отношению к собственно супружеской паре членов, прежде всего - родителей мужа или жены. Когда их нет - прятаться уже особенно не от кого, при условии наличия у детей своего специального помещения - детской, которая все-таки обычно предусматривается планировкой современной квартиры. Тогда в спальню в смысле интимного пространства может уже превратиться вся жилая территория квартиры. Но стирание граней между публичным и приватным в семьях современных предпринимателей отмечено Михелем абсолютно верно.
Примеры интересных и просто увлекательных для чтения текстов, помещенных в двухтомник, можно множить и множить, к сожалению, формат рецензии не позволяет на всех них остановится подробнее. Но если говорить об общей композиции сборника, то вызывают смущение некоторые вещи. Так, из 38 статей, составляющий рецензируемое издание (включая вводную), около четверти посвящено репрезентации семьи в различных "культурных нарративах", еще несколько - исторических, еще девять относятся к разным "специальным случаям" семей: это смешанные браки россиян(ок) и иностранцев, семьи инвалидов, гомо- и транссексуалов разного пола, наконец, уехавших работать на Запад российских программистов и т.п. Безусловно, они ничуть не хуже и не "девиантней" любых других семей (об этом чуть ниже), и ничуть не менее интересны для изучения. Но внимательный анализ этих текстов показывает, что при всем теоретическом неприятии статистически распространенных моделей семьи как нормативных, в своем эмпирическом описании авторы "по умолчанию" имеют эту модель в виду (может быть, где-то на периферии сознания), и все эти относительно малораспространенные семьи фактически описываются через явное или неявное сравнение в этой нормой. И это более, чем естественно, потому что информанты, с которыми беседовали исследователи, собирая материалы для своих работ, не будучи достаточно теоретически подкованными, прекрасно знают, что такое "нормальная" семья и выстраивают свои идентичности в том числе и на сравнении с этой сакраментальной "моделью для сборки".
И поэтому лично мне ужасно не достает в этом обширном двухтомном сборнике еще каких-то текстов, из которых можно было бы узнать, каковы же все-таки наиболее общие тренды развития семейных отношений в современной России? Становятся ли они более эгалитарными или стремятся к модели "одного кормильца"? Многими авторами фиксируется значительный рост роли религии как регулятора повседневной жизни многих россиян, интересно, насколько этот фактор сказывается на внутрисемейных практиках? Что такое современная православная российская семья, что такое семья мусульманская?
Некоторая неопределенность в очерчивании границ семейного пространства приводит к тому, что семья предстает перед читателями, как весьма загадочный объект, "вещь в себе", отраженная лишь в многочисленных репрезентациях, как галерее кривых зеркал. Эта ситуация вызывает у некоторых авторов неудержимое желание "попенять на зеркало", в котором, с их точки зрения, отражается нечто малосимпатичное. Самым характерным примером этого жанра, пожалуй, является статья О.Шабуровой "Караваны историй: семейный нарратив в массовой культуре". С точки зрения О.Шабуровой, в основном в массовой культуре представлены два доминирующих типа таких нарративов: во-первых, материалы о семейной и личной жизни различных звезд, представленные как в форме светских сплетен, так и исповедальных признаний; во-вторых, "грязно-радикальные" истории о жизни "обычных людей". Ни тот, ни другой тип репрезентации автора категорически не устраивает: статья изобилует разными уничижительными эпитетами - "банальный", "убогий", "уродливый" и т.п. В итоге пространство поп-культуры описывается как "реализация глубинных консьюмеристских стратегий - "все на продажу!" - в сочетании с манипуляционными практиками эмоционального эксгибиционизма/вуайеризма". На мой взгляд, выставляя подобный диагноз, автор статьи, можно сказать, ломится в открытую дверь: упрекать поп-культуру в консьюмеризме примерно тоже самое, что упрекать рыбу за то, что она дышит жабрами, и цитаты из Бурдье, Бодрийяра и Жижека не делают это истину менее тривиальной. Безусловно, трудно осуждать О.Шабурову за то, что поп-культура вызывает у нее раздражение - это более чем естественная реакция интеллектуала на желтую прессу/телевидение. Другой вопрос - стоит ли делать это раздражение движителем научного анализа. Несколько раз автор подчеркивает, что "массовая культура выполняет в данном случае вполне определенную идеологическую миссию, осуществляя своеобразный культурный "запрет" на нормальную человеческую жизнь, в том числе и на ее "семейную форму", а "тотальность показа девиаций… семейных форм скрывает реальность обычной семейной жизни нормальных людей (курсив мой - И.Т."
Но разве не является эта "обычная жизнь" "нормальных людей" плодом точно такой же индоктринальной работы, которую с такой страстью разоблачает автор статьи? С негодованием О.Шабурова воспроизводит перечень семейных проблем, которые обсуждаются на страницах популярной желтой газеты "Жизнь" - Я полюбила алкоголика; Лучшая подруга выходит замуж за моего парня; Муж спит с моей сестрой и т.п. - с ее точки зрения, эта предвзятая, навязанная, выдуманная бригадами сочинителей подборка, благодаря которой "жизнь простого человека предстает как череда девиаций и нонсенсов". Но если на время отвлчеься от кривых зеркал репрезентаций, и обратиться к немногочисленным, к сожалению, исследованиям семей как таковых, то можно увидеть, что "жизнь простого человека" (да и непростого тоже) в значительной степени и состоит из такого рода девиаций, а "нормальная жизнь" существует в основном в рамках нормализующего дискурса. И вызывающая недоумение у О.Шабуровой популярность такого рода газет, как "Жизнь", "Ваши истории", и таких телепередач, как "Окна", "Большая стирка" и т.п., возможно, связана не только с "эмоциональной нищетой масс", но и с тем, что все эти скандалы и девиации вполне конгруэнтны реальной жизни многих людей (не путать с "нормальной!")
Тем более, что тоску по "нормальным", здоровым семейным отношениями на экране более или менее удовлетворяют латино-американские сериалы (факт, признаваемый и суровым критиком поп-культуры Д.Дондуреем, с которым О.Шабурова в своей статье неоднократно выражает солидарность).
Таким образом, дело, на мой взгляд, не в том, чтобы бороться за правильное описание "нормальных семей", а в том, чтобы в условиях значительного дефицита исследовательской информации о предмете не утратить заодно еще и сам предмет, растворив его в более широком социальном контексте.
Впрочем, совершенно неправильно было бы оценивать книгу по принципу того, чего в ней не хватает, не обращая внимания на то, что есть, и уже сделано. А сделано в этом смысле очень много - коллекция интересных, разнообразных, прекрасно написанных статей задает поле для новых размышлений о феномене семейных связей и семейных практик, показывает возможности междисциплинарного подхода, подсказывает новые углы зрения и способы теоретизирования. Поэтому, несмотря на какие-то лакуны, которые, наверное, неизбежны при описании такой объемной темы, вполне можно сказать, что вышла еще одна "чертовски своевременная книга".

И.Тартаковская.

Главная Рецензии