БЫТЬ РУССКОЙ…

(Очерк исследования гендерных стратегий русской женщины в постсоветском Южном Казахстане)[1]

Игорь Савин,

НПО “Диалог”, г. Шымкент

В ходе исследования “Гендер и этничность в постсоветском Казахстане: идеология и практика”[2] нами было проведено около 40 индивидуальных интервью с представителями разного этнического происхождения и пола и 6 фокус-групп среди молодых женщин и мужчин (казахов, узбеков и русских) в Южном Казахстане и, для сравнения, 2 фокус-группы среди мужчин и женщин в Ташкенте. Кроме того, около 500 респондентов, в равной пропорции представляющих русских, узбеков, казахов, примерно пополам разделенных на мужчин и женщин, приняли участие в опросе по анкете. Возраст опрошенных в фокус-группах и анкетировании - от 18 до 30 лет, что предполагало актуальность для них проблемы выбора брачного партнера и соответственно выработку определенной гендерной стратегии. В индивидуальных антропологических интервью возраст респондентов не был ограничен, и допускалось ретроспективное изложение. 

Данный очерк предлагается обзор первоначальных гипотез, краткое обобщение наиболее характерных сюжетов из индивидуальных интервью и анализ основных закономерностей формирования гендерных стратегий русских женщин в Южном Казахстане. В последующих статьях будут представлены материалы по гендерным стратегиям других (с точки зрения этничности и пола) категорий населения.

Начнем с определения понятия “гендерные стратегии”. Это модели поведения и мотивации человека, обусловленные гендерной идентичностью. Это механизм, при котором образы, формирующие гендерную идентичность человека, выступают в качестве основы моделей “желаемого будущего”, для достижения которого человек предпринимает ту или иную активность.

Перед началом полевых исследований в качестве базовой модели для описания гендерных стратегий русской женщины в постсоветской Центральной Азии был выделен сценарий “спонсируемая женщина”. На первый взгляд, в ситуации спонсируемой женщины все обстоятельства просты и очевидны: она желает получить определенные блага (материальные условия, статус, чувство защищенности) и готова предоставить в обмен на это свою сексуальность. Условия, в силу которых именно этот ресурс оказывается наиболее конвертируемым, сейчас подробно рассматриваться не будут. Отметим только, что в настоящее время все другие ресурсы русских женщин (образованность, возможность занять более высокую профессиональную и социальную позицию, способность мобилизовать в свою поддержку социальный ресурс в виде общественного мнения, коллег по работе и т.д.) оказываются менее действенными, чем в советский период. 

В реальности мотивации и ресурсы обуславливаются прежде всего контекстом. Главной проблемой является формирование условий, при которых при кажущейся спонтанности и индивидуальной неповторимости мотивов личной привязанности, можно говорить о некоторой скрытой недобровольности гендерных стратегий “европейской женщины”. В свою очередь, наиболее вероятным кандидатом на роль “спонсора” в условиях постсоветского Южного Казахстана является т.н. “азиатский мужчина”, преимущественно узбек или турок, поскольку именно у этих народов сохранились наиболее традиционные механизмы определения брачного партнера, брачного и сексуального поведения. Конечно, всякий человек сам выбирает свой вариант социальных, гендерных и брачных стратегий, но в определенном контексте спектр этих стратегий сильно сужен. 

Разумеется, существуют другие конфигурации внебрачных близких отношений, но трудно и практически невозможно себе представить спонсируемую женщину-казашку или узбечку и спонсора -“европейца”. Видимо, существуют некие структурные обстоятельства, которые из многих возможных делают наиболее реализуемой именно такую этно-гендерную конфигурацию (спонсор - узбек, спонсируемая – “русская”). 

Рассмотрим эти обстоятельства через призму внутренних проблематизаций участников ситуации.

Образ “узбека” как наиболее предпочтительный вариант желательного мужчины для русской женщины объясняется следующими обстоятельствами:

1. Отсутствие на брачном рынке подходящих кандидатур из своей культуры. Наиболее предприимчивые и социально успешные молодые “европейцы” уезжают, возможность нахождения подходящего партнера сужается.

2. Пониженные требования к русским женщинам со стороны их азиатских партнеров. Для русского мужчины внешности девушки, какой бы она ни была, недостаточно. Очень важно, чтобы она (и ее семья) обладала определенными материальными возможностями и социальным статусом. Для азиатских мужчин, которые не рассматривают свою русскую подругу как возможную супругу, это менее важно. Более низкими у азиатских мужчин оказываются и запросы по поводу коммуникативных способностей русской девушки. Если для русских мужчин важно, чтобы с девушкой не было скучно, чтобы она всегда могла посоветовать или поддержать в трудную минуту, то для узбеков сам факт того, что девушка может говорить о чем-то, что выходит за рамки обычных разговоров узбекских женщин, оказывается достаточным. В свою очередь, “осведомленность” русских девушек объясняется наличием большего свободного времени, не заполненного изнурительным домашним трудом или помощью родителям, которое они могут потратить хотя бы на телевизионные новости или общение с подругами. Русские девушки с “низким” хабитусом  (Бурдье), то есть из семей, где родители без высшего образования и контекст общения сужен с точки зрения “русской” культуры, прекрасно осознают, что они абсолютно неконкурентоспособны на “рынке” невест в глазах русских молодых мужчин. Поэтому для них становится значимым общение с “узбеками”, которые, как правило, не скрывают от окружающих “высокий”, как им кажется, образовательный уровень русских подруг. В компании с “узбеком” русская девушка повышает свой социальный статус и становится “экспертом” по проблемам, выходящим за пределы круга домашних обязанностей.

3. Пора, наконец, убрать кавычки вокруг слова узбек и объяснить, почему именно узбеки предпочтительны для русских женщин. Дело в том, что узбеки в отношениях с русскими девушками не ограничиваются периодическими интимными встречами, а стремятся завязать и сохранять устойчивые пары вплоть для рождения совместных детей. Очевидно, это связано с традиционными представлениями узбекских мужчин о том, что нужно создавать свой устойчивый “параллельный мир” с другой женщиной помимо семьи, вместо того чтобы всякий раз искать новую женщину для развлечений. Ощущая себя центром этого “другого”, но все же своего мира, узбекский мужчина, реализует свои дополнительные социальные амбиции. Поэтому русская женщина, чтобы привязать к себе узбекского мужчину, должна быть хозяйкой их неофициальной семьи, организатором того пространства, где мужчина находит отдохновение и покой. Это примерно соответствует образу желательного семейного будущего, который распространен у девушек из низкостатусных семей. В их глазах мужчина - прежде всего добытчик и опора семьи, сексуальный партнер, лишь затем интересный собеседник и менее всего - инициатор интеллектуального досуга. 

4. Еще одно обстоятельство связано с разной степенью вовлеченности русских и узбеков в социальную политику советской власти, в том числе, по слому традиционной патриархальной семьи в рамках гигантских общественных сдвигов первой трети ХХ столетия (индустриализация, коллективизация, урбанизация, уничтожение миллионов мужчин в войнах и репрессиях). В итоге произошла вынужденная эмансипация женщин, которые заменили мужчин во многих отраслях общественного производства. Это привело к смене традиционных гендерных ролей и стереотипов, как мужских, так и женских. В значительной степени  девальвировались многие ценности и стратегии поведения, ранее связанные только с мужским типом. “Товарищам и коллегам” в деле построения коммунистического общества гендерная дифференциация традиционного общества была не нужна.

Поэтому, русская женщина во многом ощущала себя не столько объектом мужских стратегий, направленных на урегулирование брачно-половых отношений, как это было раньше, сколько равной среди равных в едином строю, субъектом гендерно безликих, общих для всех принципов социалистической морали. Помимо подлинной эмансипации, русская женщина оказалась в большей степени, чем азиатские сверстницы, освобожденной и от практик, гарантировавших ей определенную часть ресурсов при традиционной модели семьи, определенных брачных ритуалов, моделей ухаживания, заботы, покровительства.

В Средней Азии в советский период эти процессы зашли не так далеко, и восточные мужчины сохранили многое из традиционных стереотипов гендерного поведения (особая пышность и даже некоторая подобострастность при ухаживании, надежная забота и покровительство при длительных отношениях и т.п.). На фоне инфантилизации русских мужчин поведение восточных мужчин выгодно. Об этом в той или иной форме говорили почти все из опрошенных русских женщин, имевших опыт общения с узбекскими мужчинами. Нужно отметить, что степень привлекательности “брачных танцев” восточных мужчин для русских женщин в Средней Азии зависит от того, насколько эти “танцы” важны для самоощущения самих этих женщин. Те из них, кто в силу образования, привлекательности, социальных ресурсов могли рассчитывать на повышенное внимание со стороны всех мужчин, независимо от культурной принадлежности, более избирательно относились к чрезмерным знакам внимания восточных мужчин или пренебрегали ими.

Отдельного комментария заслуживает факт, что подобная гендерная стратегия направлена часто от русских женщин именно к узбекам. Как известно, узбеки в Южном Казахстане не могут реализовать свои социально-сексуальные амбиции со своими женами-узбечками. Последние не были в Казахстане, в отличие от казашек и русских, объектами целенаправленной политики по вовлечению  женщин в общественную жизнь и остались во многом в рамках семейной жизнедеятельности. Очевидно, что в соседнем Ташкенте узбечки могут реализовывать более полный набор гендерных стратегий и выступать, в том числе, и в качестве спонсируемых женщин.

Остановимся на характеристике узбеков, вовлеченных в любовные отношения с русскими женщинами. Узбеки, как правило, и в советское время, и сейчас  заняты в негосударственной сфере (мелкий бизнес, торговля, работы на арендованных поля), и о них издавна в глазах остального населения сложился образ состоятельных людей. Поэтому русская женщина, как правило, рассчитывает на материальные блага в случае связи с узбеком. Еще одна особенность поведения узбекских мужчин - желание предстать перед женщиной с самой лучшей стороны, проявить шик, потратить лишние деньги, даже если они были специально заняты у друзей. Узбек, ведя себя подобным образом, делает это не только для женщины, благорасположение которой он хочет завоевать, но и для себя самого. Общаясь с русской, он находится вне своего обычного контекста, привычной микросреды, где каждый знает, что он из себя представляет на самом деле. За пределами этого мира молодой человек может репрезентировать совсем другого себя, каким он хочет выглядеть вне традиционных представлений. Именно русская женщина, сексуально более раскованная и более интересная собеседница может составить ему компанию. Следовательно, их союз взаимовыгоден.

Стремление к параллельной жизни вне традиционного контекста может быть характерным только для человека, который уже обладает неким альтернативным знанием о том, что происходит за пределами круга ближайших соседей и родственников. Это, как правило, люди, выросшие в городе или вблизи города и имевшие возможность наблюдать городскую жизни и соответствующие формы культуры.  Для сельских юношей таким переломом часто становилась служба в армии, но по возвращении они оказывались в привычной среде, и их тайные стремления подавлялись. Об этом можно судить на основании многих рассказов сельских узбеков, для которых служба в армии и общение с людьми вне традиционного контекста, в том числе с девушками, остается одним из самых сильных впечатлений на всю жизнь.

Однако реализовать свои возросшие амбиции может только тот, кто учился  или долго работал в городской русскоязычной среде. Узбеки, получившие высшее образование, нуждаются в образованных русских женщинах, обладающих определенным статусом. Малообразованные и не очень хорошо говорящие по-русски  вполне удовлетворяются “простыми” русскими девушками. 

5. Следует учитывать также специфические ресурсы, которыми обладают русские девушки Средней Азии. Основной из них – сексуальность, отличная от сексуальности азиатских женщин. Образы сексуальных женщин, транслируемые СМИ, в Средней Азии предстают в виде русских женщин. Нельзя также забывать колониальный контекст и его значение на этапе нынешней деколонизации региона. В прежние досоветские времена и в первые годы советской власти русская женщина была женщиной господствующего класса, ее сексуальная недоступность для местных мужчин скрепляла собой незыблемость колониального порядка. Отсюда сексуальные отношения с ней приобретали дополнительную притягательность.

Сейчас, когда статус русских в Средней Азии в значительной мере гораздо ниже, чем у местного населения, по крайней мере в идеологическом дискурсе, связь с русской женщиной, пренебрежительное отношение к ней (вне ситуации устойчивых связей) является элементом психологической компенсации, которая способствует повышению самомнения мужчины. Например, по отношению к русской сотруднице (официантке, продавщице) со стороны местных руководителей (казахов, узбеков, турков) возможно в гораздо большей степени сексуально агрессивное поведение, чем в отношении такой же сотрудницы–казашки или узбечки. Сейчас трудно однозначно сказать, чем именно мотивировано такое поведение: ощущением большего бесправия и беззащитности русской сотрудницы в силу слабости социальных сетей взаимопомощи у русских, стереотипами о большей доступности русских женщин или стремлением показать свое всевластие в наступившее “наше” время через унижение представительниц прежде доминантных групп. Скорее всего, эти мотивации взаимосвязаны и присутствуют в описанной ситуации.

Русская женщина чтобы быть привлекательной, должна чувствовать амбивалентный характер своей привлекательности и выглядеть одновременно и привлекательной, и превосходящей, и доступной, чтобы азиатский мужчина мог рядом с ней чувствовать себя господином положения. 

В ситуации “ухода” из бывших республик Средней Азии русских и всего, что было с ними связано, сужаются все сферы, где ранее русские чувствовали себя комфортно. Это касается не только упомянутого “рынка женихов”, но и “рынка труда”. Часто отсутствие языковой квалификации, прежней индустриальной инфрастуктуры, социального капитала в виде большой и влиятельной семьи и неблагоприятный к бывшим “колонизаторам” идеологический дискурс затрудняют успешную социализацию русских девушек в Центральной Азии постсоветского периода.

Приведем несколько типизированных интервью с мужчинами и женщинами, находившимися в ситуации “спонсируемой женщины” и спонсора. Анализ этих интервью несколько изменил и дополнил первоначальные исследовательские интенции. 

История 1.Это история взаимоотношений моей хорошей знакомой И. Она русская, врач, получила образование в России. Б. узбек, фармацевт,  имел планы стать владельцем сети аптек, но ему не хватало образованности, умения производить впечатление высокообразованного человека, способного руководить предприятием, на людей, от которых зависит его карьера. Их история началась в начале 1990-х годов, когда И. была замужем за русским, историком и журналистом, который был интересным собеседником, но не всегда мог обеспечивать семью сообразно запросам И. Он много работал, стремясь принести больший достаток в дом, но источники дохода были весьма немногочисленны. К тому же он был весьма эгоцентричен, много времени проводил в алкогольных компаниях, обсуждая темы периода гласности. В глазах И. он постепенно приобретал образ неудачника. Она продолжала работать в областной больнице и готовилась поступать в ординатуру в Москве.

В это время она познакомилась с Б., выходцем из пригородного узбекского села, работавшим в аптеке и имевшим честолюбивые планы. У него была семья в селе, которую он вполне успешно содержал, но которая никак не вписывалась в его жизнь в городе. И. как нельзя лучше подходила для роли женщины из высшего общества. Прекрасно образованная, остроумная, немного язвительная и снобка, она выглядела очень контрастной по сравнению с его узбекской женой.

Для И. встреча с человеком, на которого можно опереться в трудную минуту, внимательного, заботливого, готового исполнить любое ее желание, пришлась весьма кстати. Ему импонировало, что И. говорит на темы культуры, литературы, обсуждает с ним политические темы. И., конечно, немного тяготилась тем, что ее возлюбленный не очень силен в пушкинистике и поэзии Серебряного века (ее любимые темы) и не афишировала их отношения. Тем не менее, именно с ним она поняла, что значит настоящий мужчина, и развелась с мужем, не собираясь замуж за Б. Он не был ей нужен в качестве мужа, его статус был ниже. Замужество не дало бы ей ничего в дополнение к тому, что она уже имела: его материальную поддержку, восхищенный взгляд, готовность помочь в любую минуту и более насыщенные сексуальные отношения. После нескольких лет таких отношений И. с его с материальной помощью поступила в ординатуру, закончила ее и уехала в Америку. Их отношения не прерывались до самого отъезда за границу. Но в Москве она родила сына а от другого человека, который сыграл, по ее словам, роль донора. “Мешать” кровь с Б. она не стала. Б. по-прежнему живет в нашем городе, иногда перезванивается с И., владеет сетью аптек и с готовностью согласился рассказать историю своих взаимоотношений с И. более подробно.

При нашей встрече он с удовольствием вспоминал период отношений с И. как “золотой век” в его жизни и подчеркивал, что именно взаимопонимание между ними было главным. Все остальные мотивы, возможные с его стороны (образованная женщина с широким кругозором, доступная, более интересная  внешне и сексуально) и с ее стороны (стремление найти покровителя как и материальном, так и в эмоциональном смысле, сохраняя при этом неоспариваемый статус интеллектуального превосходства, что с прежним мужем никак не удавалось), он сразу же и с некоторой обидой отверг. Ему было важно показать, что он был для И. не просто нужным ресурсом, к которому она снисходила, но представлял равноценного во всех смыслах (особенно в интеллектуальном плане) партнера. Мне такая позиция показалась интересной, и, чтобы выяснить ее происхождение, я подробнее расспросил Б. о его жизни. Выяснилось, что он с детских лет оказался в русской среде, и для него критерием социальной успешности казалось освоить русскую культуру. Поэтому встреча с И. позволила ему восполнить недостающий пласт собственной идентичности, который он полагал очень важным для себя. 

Изучение жизненной истории И. дало следующую картину. Она вторая дочь в профессорско-преподавательской семье. Отец - оригинальный, но несостоявшийся  философ, много пил и к тому времени уже скончался. Мать вела активную преподавательскую и общественную работу, реализуя себя наиболее адекватно вне семьи. Старшая сестра – кандидат наук имела неудачный опыт замужества и жила отдельно с ребенком. Очевидно, И. не хватало ощущения себя в центре заботы со стороны кого-то, кто восхищался бы ее внешностью, ее умом и образованностью. В семье она этого видеть не могла, так как все в ней, включая бывшего мужа, были ориентированы на активную самореализацию в творческой сфере и не собирались довольствоваться ролью эскорта при И. Поэтому она легко восполнила всё не достающее для душевного комфорта в отношениях с Б.

История 2. Этот сюжет соединяет в себе несколько обобщенных реальных жизненных историй. Девушка растет в русской семье в городе в Южном Казахстане. Оба родителя работают, что гарантирует более или менее стабильный заработок. Девушка предоставлена самой себе, в семье ее никто не понимает, не видит в ней чего-то необычного ни во внешности, ни в способностях. Ухаживания одноклассников ей нравятся, но сами они кажутся ей застенчивыми, не слишком настойчивыми в своих ухаживаниях. На этом фоне совершенно другими выглядят ухаживания продавца соседнего магазина – узбека, который смотрит на девушку так, что она чувствует себя королевой. Постепенно начинаются ухаживания, еще без секса (девушке 15-16 лет). Она без ума от возбуждения в процессе этих любовных игр. Она до сих с дрожью вспоминает слова, которые он шептал ей, и с горечью говорит, что никогда после не слышала ничего подобного от русских парней, за одного из которых она и вышла замуж позже. Узбекский продавец говорил так, что слова казались ей особенными и во много раз более чарующими, чем в устах русских. Когда он пытался овладеть ей, она оттолкнула, ударила его и убежала, а на следующий день он стал смотреть на нее не только с обожанием, но и с почтением.

Позже она встречалась несколько раз с состоятельными и более старшими узбеками и турками, чтобы почувствовать себя нужной, окруженной вниманием  и заботой, хотя иногда ей выказывали пренебрежение и даже грубость. О встречах и длительных отношениях с русскими она не думает, поскольку для них она такой же человек, как и они –они не стремятся обозначить свое превосходство через стратегию покровительства и снисхождения.

Конечно, были в интервью и жизненные истории с отклоняющимися сюжетами. В целом можно выделить основные черты гендерной стратегии русской женщины в Центральной Азии следующим образом.

Хотя имеет место узость “рынка женихов”, но выявилось серьезное дополнение - расхождение в ожиданиях русских девушек и юношей друг от друга. Видя патриархатные ухаживания азиатских мужчин, русские девушки начинают с пренебрежением относиться к поведению русских, которое они характеризуют как “жлобское”, “мелочное”, “грубое”. Русские предпочитают выстраивать свое отношение с девушками на основе принципов приятельства и партнерства, что не предполагает избавления девушек от необходимости платить за себя,  демонстрировать необыкновенную настойчивость или даже настырность в ухаживаниях. Если русский встречает отказ или не очень явное желание продолжать с ним отношения, он отступает и ищет другую девушку. Благо, выбор есть. Для азиатского же мужчины каждый такой отказ становится стимулом для завоевания девушки в целях самоутверждения, особенно в глазах знакомых. Патриархатные  клише маскулинности требуют от мужчины качеств завоевателя, от женщины – жертвы и награды.

Здесь сосуществование или даже столкновение двух глобальных моделей социальной организации общества, взятых в специфическом тематическом локусе: на уровне брачных отношений и практик. Одна из них может быть условно названа традиционной или патриархатной  и охарактеризована как система с жесткой иерархической организацией, подчинением индивида воле коллектива и с возможностью мобилизации совокупных ресурсов большой группы в интересах одного человека. На уровне брачных отношений ее влияние проявляется в привнесении азиатскими мужчинами технологии иерархизации и подчинения в практику “брачных игр” с одновременным предоставлением покровительства подчиняемой. Иногда на улицах можно видеть визуализацию этого типа отношений в виде специфических телесных практик: он идет рядом с девушкой, положив небрежно руку на её плечо, как бы опираясь или попирая её. Рука соприкасается с плечом в середине локтевого сустава,  кисть и запястье свисают ей на грудь – зрелище довольно нелепое в смысле удобства такого парного передвижения, но это никого не смущает.

Другая модель условно может быть определена как современная или модернистская система на основе равных прав и обязанностей ее членов и возможности мобилизации ресурсов всей системы (в виде экономических вознаграждений, социальных гарантий и правовых институтов) в интересах одного человека в согласии с установленными для всех одинаковыми правилами (законами). Ее выражением в сфере брачно-сексуальных отношений является брак как партнерство, и соответственно выстраиваются предшествующие браку ухаживания.

В современных условиях, разрушения старой городской социальной инфраструктуры, распространения неформальных альянсов на основе родственных и клановых связей, коррупции органов власти традиционная система вновь становится значимым ресурсом на фоне явно проигрышной “гражданской” системы. Возможно, поэтому русские девушки воспринимают ее установки как ценности, а их носителей как более надежных спутников жизни.

Немаловажным обстоятельством является и такое качество русских девушек и женщин, как доступность. Молодой узбек или турок не может даже посмотреть на девушку, если не намерен в ближайшее время жениться на ней. Любой слишком откровенный и долгий взгляд может быть истолкован неправильно ее родственниками, и тогда ему придется или жениться или “разбираться” с ее родственниками.  У узбеков такая норма размывается в последнее время, но у турок сохраняется почти в прежнем виде, как и десятилетия назад. В любом случае отношения с молодой узбечкой или турчанкой не останутся для молодого человека без последствий. На этом фоне русские девушки, самостоятельно распоряжающиеся собой и своей сексуальностью (что является нормой в “современной” модели семьи) становятся единственным средством выхода накопившейся сексуальной энергии. Отношения с русскими девушками не несут с собой угрозы наказания со стороны родственников и поэтому не накладывают строгих обязательств на молодого человека, он воспринимает их как средство для собственного удовлетворения. Поскольку русские не имеют никакого статуса и веса в системе традиционных отношений азиатского общества, в отношении к ним возможно  пренебрежение, грубость и зубоскальство. 

В то же время, русские девушки являются притягательными, поскольку подавляемая в рамках традиционной системы сексуальность только возрастает от вида довольно легко, по традиционным меркам, прикрытых фигур и требует немедленной активности. Это очень важный момент, который во многом определяет стратегии молодого мужского населения, выросшего в рамках ограничительных традиций патриархальных семей. По мнению азербайджанского исследователя Ниязи Мехти, строгие запреты сексуального характера, распространенные в “традиционных”  семьях, живущих чаще всего в сельской местности, приводят к тому, что молодые люди, как юноши, так и девушки, оказавшись вне привычной среды, оказываются в ситуации сильнейшего стресса. “Мусульманские мужчины, лишенные возможности видеть лица и тела женщин, пребывают в состоянии большей напряженности сексуальной и либидозной агрессии. Все это от строгости запретов, а не от какой-то особой сексуальности мужчин”[3]. Не привыкшие спокойно воспринимать открытое человеческое тело, они не обладают соответствующими навыками самоконтроля и подавления самых откровенных инстинктивных позывов. Подобное поведение характерно для узбеков и турков-месхетинцев в Казахстане.

Я наблюдал, как старшеклассники-турки из пригородного села каждый день стремились после уроков уехать в город, пренебрегая школьными и домашними делами. Когда мне удалось вызвать их на откровенный разговор, они признались, что стремятся в город к русским подружкам. Мой вопрос “Зачем так спешно и так часто?” вызвал у них откровенное недоумение: “Так ведь… надо же, пока возможность есть”. Очевидно, окончание школы знаменовало собой конец беззаботной жизни без особых обязательств при наличии относительно свободного времени, и они стремились использовать его как можно полней. Разумеется, это касается не всех турок, но подобный тип поведения и мышления является, по нашим наблюдениям, доминирующим. 

По рассказам турецких женщин зрелого возраста из другого пригородного села в Южном Казахстане, в 1970-е годы изнасилование русских девушек было самым распространенным видом преступления среди турецких юношей. Очевидно, более откровенный внешний вид и более свободное поведение русских девушек  в общении, были истолкованы турками как приглашение к более активным сексуальным действиям, тогда как для девушек ситуация была нормальной и не предполагавшей никаких сексуальных последствий. Это несовпадение моделей поведения и отсутствие приемлемой для обеих сторон интерпретации контекста общения  приводило к драматическим последствиям. В любом случае, разные типы принятых в качестве нормальных представлений и интерпретаций сексуальности также сильно влияли на гендерное взаимодействие людей разной этничности. 

Таким образом, исследование гендерных стратегий русских женщин в постсоветских странах дает возможность за личными судьбами видеть социальные структуры и институты, создающие типологически значимые мотивации для выстраивания того или иного сценария жизни.

Главная Журнал