ЖЕНЩИНЫ В ЧЕРНОМ

Эссе

Равиль Айткалиев, г.Алматы

“Методологическая индульгенция”

История процесс поступательный или циклический? Есть разные мнения. Есть, например, такое - история понятие исключительно европейское. Если процесс поступательный, схожесть (иногда, почти повторение) некоторых событий можно списать на случайность. “Случайность” всегда выручает, она сама себе объяснение. Всё остальное беллетристика – подвески королевы Анны Австрийской, завтрак на бастионе Сен-Жерве, и так далее. Но даже в таком случае, наблюдения участников схожих событий, непосредственно причастных к ним, что-то все-таки дают, что-то добавляют.

Если процесс циклический, то ценность таких наблюдений повышается значительно. Они становятся полнокровными элементами процедуры исследования. И не только структурного анализа - они наполняют исследование полной кровью. Особенно если речь идет о “минутах роковых” – в буквальном смысле.

Что изменилось за последние сто лет? Многое. Но что изменилось в людях? В мужчинах, женщинах… в людях? У них другие желания? Другие заботы? Они стали добрее, злее, больше или меньше улыбаются? Лучше поняли, что такое будущее, какое оно будущее? Стали умнее или глупее? У них теперь другие типы характеров, ими движут иные мотивы? Стало больше счастливых или больше несчастных? Или людей просто стало больше, а все остальное почти то же самое?

Если так, то, может быть, поэтому события повторяются, не дословно, конечно, а с большими вариациями. Сопоставления и параллели тогда возможны, хотя механическими быть не должны и вполне могут быть оспорены.

“В борьбе обретешь ты право свое”

1905 – 2005. Сто лет. Граф Сен-Жермен, сказал бы, наверное – “как сейчас помню”. Может, и помнил, но записок не оставил. Записки оставил Борис Викторович Савинков [i] . Руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров (СР). Террорист №1 Российской империи сто лет назад.

1905 год – революция, как факт (без обсуждения результатов), с обертонами по всей империи. До и после (особенно после) – террор.

Начало 2005-го года – что-то очень похожее на революции в бывших окраинах империи. В осевой части бывшей империи - смутные волнения (без обсуждения причин). До – террор. После – “скажи мне, кудесник, любимец богов…”.

“И шляпа с траурными перьями…”

Ни в одном месте на протяжении “Воспоминаний террориста”, говоря о женщинах из боевой организации, Савинков не использует снисходительно-покровительственные интонации. Только точные (точные, а не сухие), иногда (очень редко) образные характеристики. Профессионал обсуждает кадровый потенциал. То же относится к мужчинам. Различия и сходства возникают у читателя при сопоставлении. Изредка Савинков весьма ненавязчиво прибегает к обобщениям, причем не прямо, а цитируя себя в диалоге, или своего визави.

Уйдем в 1905-й.

Из сопоставлений и обобщений можно сделать следующие выводы.

Женщины-террористки

В личном отношении отнюдь не являлись злобными чудовищами.

Имели сложную судьбу, в которой очень часто имело место трагическое, остро переживаемое событие. “Плен” судьбы очень силен, и, главным образом, он определил их личности. Одним из главных мотивов является нелюбовь к жизни, стремление уйти от нее, перешедшее в стремление уйти из нее, но не собственноручно, а в акте столкновения с ней, в лице одного из значительных ее акторов, выбор которого не слишком важен. Наиболее мучительной проблемой становилось личное оправдание убийства. Проблема не разрешалась – она обменивалась на собственную смерть. Как преодолевался страх смерти? Он не преодолевался, он уравновешивался страхом убийства – они нейтрализовали друг друга, сознание раздваивалось и частично темнело. Эти женщины никогда не плакали.

Мужчины-террористы

Имели различную судьбу, влияние которой на формирование личности слабее, чем у женщин, если только не усугублено тяжелой, неизлечимой болезнью (тогда они сопоставимы по влиянию). Одним из основных мотивов является неприятие жизни, желание личной победы над ней, при ясном осознании невозможности этого, заменой чему становится возможность бросить ей смертельный вызов. Собственная смерть становится здесь “мощностным уравнивателем” с непринимаемой жизнью, реальной альтернативой, “песнью победы”, отчасти служит и моральным оправданием убийства. Смерть одномоментно становится настоящей, невероятно  “уплотненной” жизнью, которая неизмеримо ценнее той, другой, которая уничтожается в лице объекта террористического акта. Так преодолевался страх смерти.

Различия существенные.

Результаты Савинков оценивает как равные, несмотря на различный генезис – ни решимостью, ни хладнокровием, ни боевыми качествами женщины-террористки не уступали мужчинам. 

Читая книгу, постепенно приходишь к уточнению одного обстоятельства. Собственно “террористический акт” не просто сопровождается смертью террориста  – он непременно предполагает его смерть, это обязательная часть его конструкции.

Случайно уцелевший, захваченный террорист настаивает на своей казни.

“Наши жены – пушки заряжены…”

“Я говорил ему то же самое … - что в террор должен идти только тот, для кого нет психической возможности участвовать в мирной работе… ” [ii] (курсив мой). Запомним эту фразу.

Появление в России большого количества женщин-shahid – в основном чеченок, отмечено в качестве мрачного феномена.

Кто они? Как правило - молодые или очень молодые. Жительницы территории, через которую за последние 10 лет прошли две большие и кровавые, по современным меркам, войны, старые хозяйственно-экономические связи и объекты ее давно разрушены, новые не созданы. Вдовы или оставшиеся без родителей и близких родственников. Со средним или неполным средним образованием. Профессии либо нет вовсе, либо она не относится к престижным или востребованным. Имущественный статус – низкий.

То есть физических возможностей участвовать в “мирной работе” – не просто зарабатывать на жизнь, а и жить при этом жизнью, хотя бы несколько похожей на “мирную”, у них практически нет.

Но не каждая женщина и девушка, подходящая под данное описание, становится shahid.

Добавим еще один критерий, воспользовавшись подсказкой Савинкова. А именно – женщина “не имеющие психической возможности” вести мирную жизнь. Попросту говоря – отчаявшаяся, не имеющая внутренних ресурсов разомкнуть кольцо “безнадёги”. Женщина, мир которой полностью держался на близких мужчинах – отце, муже, братьях, которых уже нет в живых.

Зримо создать качественно новый мир, на иных основаниях она не может – для этого у неё нет ресурсов.

Повторить прежнюю миро-конструкцию она тоже не в состоянии, для этого надо либо быть “прожженной стервой”, либо обладать мудростью “Матери-Кибелы”, но это встречается редко по всей Земле. Эти женщина наивна, её внутренний мир значительно проще окружающего внешнего, она легко обманывается.

Это женщина, в сущности оставшаяся девочкой. Возможности её социальной и психической адаптации – детские. Дезадаптант. Щепка реформенного леса. Вот только оказывается, что летит эта щепка в непредусмотренном и очень плохом направлении. Летит часто в таких же дезадаптантов, унося их с собой в полную дезадаптацию, порождая новые ряды дезадаптантов.

Несмотря на значительную качественную разницу, эти женщины больше похожи на тех, которых описывает Савинков. Это не Фусако Сигенобу, не Лейла Халед, не Эрика Майнхоф. Это трагические (а не политические, и уж точно не религиозные) жертвы истории, о страницах которой Михаил Зощенко писал “желтые от грязи”. Писал он об этом задолго до второй мировой и последующих, в том числе текущих войн. Сейчас он мог бы добавить: “бурые от запекшейся крови” и “съежившиеся от пролитых и непролитых женских слез”. 

Только это не абстрактная История, не история вообще (которая, как бы сама собой идет), а вполне конкретная история последних двадцати лет, с общим итогом – “торговали – веселились, посчитали - прослезились”.

Женщины в черном не плачут – признак истощения женской психики.

Одни жертвы обязательно влекут за собой другие.

О, дивный, новый мир!

Как ты похож на старый.

Главная Журнал