Сусанна Шахназарян (Армения)

ЧУЖИЕ СРЕДИ СВОИХ И СВОИ СРЕДИ ЧУЖИХ[1]

Выйдя замуж, моя мама переехала в отдаленную деревушку на севере Армении. И хотя ей очень нравилась эта деревня, и она жила ее небольшими радостями, моя мама всегда скучала по своим родным краям и не могла почувствовать себя как дома…

Ее характер во многом помог мне понять женщин, покинувших свои родные места.

Предыстория

На протяжении 1988-1992 гг. тысячи армян были вынуждены покинуть места своего проживания из разных частей Азербайджана (Сумгаит, Баку, Нагорный Карабах) и найти приют в различных марзах[2] Республики Армения, включая марз Сюник. Некоторые из них позднее переехали в другие места, но большинство все-таки остались в различных населенных пунктах Сюник (Горис, Сисиан, Мегри и Капан). Согласно официальным данным в настоящий момент в марзе Сюник проживает 9905 беженцев.

В течение данного периода армянское правительство учреждало различные организации с целью оказания помощи беженцам. Начали работать различные международные организации и фонды, призванные оказывать содействие в решении социально-правовых проблем беженцев.

Насколько проблемы беженцев решаются, и достаточно ли им уделяется внимание – отдельная тема для дискуссии. Но очевидно, что предоставление беженцам жилья вообще не поднимает проблему вынужденного переселения. Больше внимания уделяется результатам факта как такового, чем исследованию миграции как явления.

С одной стороны, миграция, как явление, не отрицается. Но с другой стороны, психологическое состояние людей, покинувших свои дома, перемены в их жизни, возникшие после того как они стали беженцами, или же чувства лиц, не имеющих даже юридические документы, удостоверяющие их личность, и вовсе не обсуждаются (на сегодня, только 3500 лиц получили гражданство Республики Армения в Сюнике). Мне же кажется, что физическое покидание людьми мест своего проживания – только одна сторона проблемы в контексте межнациональных конфликтов. 

Пообщавшись с женщинами-беженками, я удостоверилась, что эти женщины всё так же ощущают себя чужими. Армянка, прожившая в неармянской среде на протяжении нескольких лет, теперь чувствует себя чужой среди людей своей национальности, потому как она отличается от местных жителей не только языком, на котором она говорит, но и укладом семейной жизни и кулинарными предпочтениями. И так как голос этих маргинальных слоев населения – женщин-беженок – никогда не слышен в этом контексте, их проблемы не могут быть понятны местным жителям. Это создает противоречия, и, что более странно, беженцы временами тоскуют по своему дому в этнически чужих для них краях.

С другой стороны общество не уделяет должного внимания тому, как происходило это вынужденное переселение, и трудностям, которые испытали беженцы, что вообще должно порицаться обществом, историей и цивилизацией.

Под эгидой Армянского отделения Института Открытого Общества был осуществлен проект «Чужие среди своих и свои среди чужих» в Сюнике. В рамках данного проекта мы попытались представить явление миграции в разных аспектах, записывая истории, рассказанные женщинами-беженками. 

Не преувеличивая значимость моей работы, я надеюсь, что она станет хорошим подспорьем для историографов. 

В то же время, запись и последующая публикация повествований женщин-беженок в какой-то мере может стать основанием для осуществления различных проектов и разработки стратегий дальнейшей работы для государственных и других организаций, занимающихся проблемами женщин-беженок.

Почему истории именно женщин? Потому что, по-моему, мужчины менее разговорчивы, когда речь заходит о вынужденном переселении, т.к. их чувство собственного достоинства в некоторой степени вынуждает их искажать реальный ход событий. Мужчинам сложно рассказывать о том, что они были вынуждены бездействовать, в особенности, покинуть свои дома и были не в состоянии защитить свои семьи. В этом смысле, женщины более словоохотливы. 

1.«Мой ребенок покинул нас, так и не видя света…»

Люба Арутюнян, 48 лет, Сисиан

 Мой свекор очень хорошо знал историю армянского народа. Даже до возникновения конфликтов между армянами и азербайджанцами в 1988 г., он настороженно держался со знакомыми и соседями-азербайджанцами. Несмотря на наши попытки убедить его в том, что они всегда были дружелюбны с нами, и мы никогда не подвергались дискриминации, он был непоколебим в своем отношении. И когда начались анти-армянские погромы и настроения, а армяне, проживающие в нашем дворе, стали переговариваться друг с другом лишь шепотом, мой отец еще больше насторожился.

Мы жили на Ленинском проспекте рядом с армянским рынком. В течение целых двух месяцев мы боялись выходить на улицу и по ночам спали на крыше. Мой свекор охранял нас и днем и ночью, не зная сна. Чуть позднее он стал страдать от бессонницы, заработал себе психическое заболевание и скончался, когда мы уже были в Армении.

Армянские женщины с нашего двора боялись выходить из своих квартир. Повсюду, на улицах и воротах пестрили надписи: «Смерть армянам!» Однажды наша соседка сказала нам, что видела женские груди, висящими на деревьях городского сада.

Уже было невозможно ждать, что будет дальше. Мой брат, который жил в Москве, прилетел в Баку и забрал меня и моего ребенка в Москву по фиктивному паспорту его дочери. Из Москвы мы отправились в Армению.

К моменту нашего переселения у меня был полуторагодовалый ребенок, и я была беременна. Из-за постоянного страха и стресса, которые мне пришлось перенести во время беременности, мой ребенок родился больным. В Армении не бывало электричества несколько дней, иногда свет давали в лучшем случае только на один час в день. Мой второй ребенок дожил только до семи лет и покинул этот мир, не видя света. Когда наконец-то решились проблемы с подачей электричества, в отличие от наших соседей, мы прожили без света еще в течение года, т.к. мы не могли позволить себе приобрести электрический счетчик. Мы обратились за помощью в местные органы власти с просьбой предоставить нам счетчик бесплатно, но нам отказали. Большинство наших соседей проклинали нас за то, что мы появились в их краях. Они нам говорили: «Никто вас сюда не звал …»

Мой свекор был очень трудолюбивым и конструктивным человеком. Он не смог перенести не наши лишения, а скорее отношение людей. Он умер, когда мы приехали в Армению.

Почти ничего не изменилось с тех пор, и я даже не знаю, как мы сможем выжить в таких условиях.

2. «Нам не нужно, не нужно было приезжать в Армению»

Манушак Меджлумян, 61 год, и ее дочь Таня, 28 лет, Сисиан

 Мы жили в Азербайджане, в Сумгаите, на 12-ой улице, дом 10, кв. 55.

В нашем доме проживали азербайджанцы и русские, и только наша семья была армянской. Вечером 26 февраля 1988 г. внезапно отключили свет. Мой муж попытался было позвонить нашему соседу, чтобы выяснить есть ли у них электричество или нет. Но телефон не работал. Он решил выйти на площадку и спросить у соседей. Дверь была закрыта снаружи, а дверной глазок был прикрыт. Вскоре мы услышали какой-то шум в коридоре. Затем мы услышали отчетливо, как кто-то говорил: «Черт побери, в какой квартире живут эти армяне?» Мы поняли, что нас разыскивали азербайджанцы. Наш сосед с третьего этажа попытался вмешаться и защитить нас. Мы услышали удар. Сосед замолчал. Кто-то начал ударять топором по нашей двери. После нескольких ударов дверь открылась, и семь или восемь человек тут же ворвались в нашу квартиру. Один из них был из нашего дома и, вероятно, он проинформировал других, что мы собирались поженить сына и сняли деньги со счета в банке, купили золотые украшения и оставили кое-какие деньги на свадебные расходы. Мы не могли и пошевелиться от страха, а они тем временем сняли золотые сережки из ушей моей дочери и потребовали им отдать все деньги, пригрозив, что причинят вред нашим девочкам, если мы их ослушаемся. Они забрали все, что у нас было. В этот момент прибыла группа военных, и азербайджанцы бросились врассыпную.

Военные сопроводили нас до городского клуба, где уже находились другие армянские семьи. Мы пробыли там 15 дней, а солдаты постоянно нас охраняли.

По прошествии нескольких дней, когда мы вернулись в нашу квартиру, мы обнаружили, что в ней все перевернуто вверх дном. Мы захотели уехать из Сумгаита, но было совершенно невозможно достать билеты. В этом жутком страхе мы оставались в Сумгаите до ноября.

Мы не могли выйти на улицу, у нас больше не было работы. Мы вынуждены были уехать в Москву, а затем в Саратов, где нам предложили жилье, но мой муж настоял на том, чтобы мы поехали в Армению. В Ереване мы прожили в общежитии какое-то время. Мой муж проработал всю жизнь, чтобы обустроить наш быт, а теперь мы должны были ждать, пока кто-то не соберет материальную помощь для нас.

Мы приехали в Сисиан, а затем – в Дастакерт. Дом, в котором мы нашли пристанище, ранее принадлежал азербайджанцам, и они полностью разрушили его, прежде чем покинуть. Армяне довершили остальное разрушение. С огромным трудом моему мужу удалось отстроить дом. Но когда уже казалось, что все обустроилось и более-менее наладилось, случилось непредвиденное несчастье: нам удалось спастись от турков[3], а мой муж был убит здесь, на родине, женщиной-армянкой. Во время обычной ссоры она ударила его по голове трехлитровой стеклянной банкой... 

За несчастьем последовала новая беда: мне вырвали зуб у стоматолога и заразили желтухой, потому что укол мне делали нестерильным шприцем. Я прикована к постели уже в течение двух лет.

В Сумгаите нам сказали, что азербайджанцы привязали четырех сестер к батареям и изнасиловали их. Мы до смерти были напуганы, когда услышали такое, и хотели как можно скорее добраться до Армении, где мы могли бы быть в безопасности. Однако вопреки нашим ожиданиям, беда следовала одна за другой именно здесь, на нашей родине.

В этот момент женщина не может больше сдерживать нахлынувших на нее рыданий, и перестает говорить. Ее дочь, будучи вся в слезах, во время рассказа своей матери, находит в себе силы, чтобы продолжить историю: 

 В Сумгаите мы связывали свои надежды с солдатами. Но они одной рукой ловили азербайджанцев, а другой рукой их отпускали. Когда они сопровождали нас до приюта, мы видели кровь по обе стороны дороги. Теперь я уверена, что они намеренно выбрали такой путь, чтобы держать нас в страхе. В то же время, мы бы не смогли добраться до Армении живыми, если бы наш азербайджанский сосед не помог нам. Он довез нас до аэропорта на своей машине, купил билеты и проводил нас. Мы приехали в Армению, и теперь страдаем гораздо больше, чем там, в Сумгаите, в те тяжелые времена.

Я не знаю покоя. Я не поминаю плохим словом тех турков, которые сняли у меня сережки, но каждый день, когда я встречаюсь с армянкой, которая убила моего отца и осталась безнаказанной, меня переполняет ненависть.

Я не сожалела, когда мы уезжали из нашего прекрасного, обставленного дома в центре Сумгаита, покидая работу родителей и мою учебу, так как я полагала, что мы едем на родину, где мы будем в безопасности. А теперь я страдаю не от того, что мы живем в нищенских условиях, а потому что я слышу, как повсюду нас называют «армянами с турецким содержимым». Я не знаю, за какие грехи с нами так обращаются. Иногда у меня создается впечатление, что выходит вполне естественным, когда кто-то убивает беженца, и при этом остается безнаказанным. Нам не нужно, не нужно было приезжать в Армению.

3. «Нет ни единого проблеска надежды»

Гюльчора Ховакимян, 52 года, Сисиан

В июне 1988 года моя 18-летняя дочь и я отправились на поезде Баку-Капан в Сисиан, на свадьбу. Ранее в Сумгаите уже произошли зверские события, но мы не могли представить, что последствия могут быть такими серьезными. В поезде были азербайджанские парни, и как мы узнали позднее, они не собирались ехать в Капан, а просто намеревались вредить армянам. Не доезжая до Капана, поезд остановился на станции в Минджеване. Тут же десяток азербайджанцев ворвались к нам в купе. Некоторые из них показывали пальцами на мою дочь и обращались к ней по-разному. Один из них начал тянуть ее за руку. Я знала азербайджанский язык очень хорошо и попыталась убедить их, что мы – азербайджанцы. Я должна признаться, что даже поклялась их Аллахом. Они поверили мне. Моя дочь осталась в Сисиане. Я побоялась взять ее обратно в Баку со мной. Когда я вернулась в Баку, уже было невозможно выходить на улицу. Я пошла на работу, где мне сказали, что я уволена. Я была потрясена. Везде только и слышалось: «Смерть армянам!»

Азербайджанские беженцы из Армении были очень агрессивными. Однажды машина остановилась в нашем дворе. Азербайджанец, приехавший из Масиса, выбежал из машины и закричал: «Бей их! Это мой дом! Езжайте в свою Армению, армяне обобрали и выгнали нас!»

Они не позволили нам даже взять сумку или какой-нибудь документ. Я развелась со своим мужем много лет назад. Я, мой сын, сноха и двое внуков, остались бездомными. Наши соседи-азербайджанцы помогли нам добраться до железнодорожного вокзала. Чтобы скрыть нашу истинную национальную принадлежность, мы сели на поезд до Тбилиси и оттуда приехали в Армению.

Мы пережили очень трудные времена в Ереване. Таксисты содрали с нас неимоверные деньги, чтобы довезти нас в город с вокзала, полагая, что у нас много денег. Никто нам не верил, что у нас нет и копейки. Они насмехались над нами и дразнили нас за наши жалкие одеяния.

Мы видели беженцев только в фильмах. Мы оказались в такой же ситуации и по нынешний день влачим жалкое существование.

В начале правительство оказывало хоть какую-то помощь. А теперь о нас все забыли. Может, власти считают, что мы уже достаточно хорошо живем? Но как это могло случиться, если никто не зарабатывает на пропитание в нашей семье? Мой 4-летний внук болеет и кашляет вот уже в течение месяца, но наша большая семья получает пособие размером всего лишь в 4000 драм, и мы не можем позволить себе купить лекарство.

Нет ни единого проблеска надежды.

4. «Наши души не могут обрести покой»

Зарухи Агаджанян, 45 лет, Сисиан

Целых четыре года наша деревня Веришен Шахумянского района была в блокаде. С внешним миром нас связывали только вертолеты, которые обслуживали преимущественно нужды военных. В то же время, деревня постоянно подвергалась бомбардировкам. Одна из бомб угодила прямо в голову соседского ребенка.

Однажды по деревне прошел слух, что дорога к деревне будет открыта. Дорога была разминирована, но позже стало ясно, что кто-то сообщил об этом азербайджанцам. Как только дорога была разминирована, полк турков из 3000 человек двинулся на деревню. Мы получили инструкции, что все жители деревни должны покинуть деревню. Нам сказали, что мы временно разместимся в другой деревне, но в действительности мы должны были покинуть Веришен навсегда. За полчаса мы собрали все, что могли, т.е. только съестные припасы, и отправились в путь. 

В нашей семье было 9 человек: 5 детей, самому младшему из которых было 10 месяцев, а самому старшему – 10 лет. Я была беременна. Моя 86-летняя свекровь и моя бабушка, ее сверстница, также были с нами. Они едва могли идти. У моего отца была лошадь, и старики  ехали на ней по очереди. Но тропинка была настолько узкой, что лошади было очень сложно двигаться по ней. После 6 или 7 часов пути мы добрались до Гюлистана, большинство жителей которого покинули его ранее. Через какое-то время, после небольшого привала, мы узнали, что азербайджанцы приближались к нам ближе и ближе. Мы вынуждены были бежать в лес. Но проводить ночь в лесу было весьма рискованно, и мы двинулись в Хатерк без остановки на отдых. Тропинка была настолько узкой, что почти было невозможно идти за руку с детьми. Можно было либо нести их на руках, либо идти друг за другом. Двое из моих детей были с моей матерью. Мы потеряли их в пути, и я искала их как сумасшедшая в течение четырех  часов.

С нами была женщина, муж которой еще умер в деревне. Она шла с двумя детьми. Один ребенок шел за ней, другого она несла на руках. Внезапно мы услышали крик. Ее ребенок, идущий позади нее, поскользнулся и упал в реку. Прежде чем мы смогли понять, что произошло, она прыгнула в речку со своим вторым ребенком на руках. Двое фидаи[4] кинулись им на помощь. Вода в реке выходила из берегов из-за предшествовавших обильных дождей. Спасти детей было невозможно. Их мать словно сошла с ума. С большим трудом ее донесли до военной машины, и я даже не знаю, что с ней сталось потом. 

В нашей группе была еще одна беременная женщина. Ее муж был фидаи и он сопровождал нас. В какой-то момент они отстали: у женщины начались родовые схватки. Ее муж не смог ей ничем помочь. Она скончалась. Муж убил себя от отчаяния. Мы все находились в таком ужасном состоянии, что узнали обо всем только, когда услышали выстрел из ружья.

В пути случались и более ужасные вещи. Когда мы сели, чтобы отдохнуть, к нам подошел юноша и попросил присмотреть за его матерью-инвалидом несколько минут. Но он так и не вернулся обратно. Мы не могли взять эту бедную женщину с собой. Нам потом сказали другие люди, шедшие за нами, что видели ее мертвой, прислонившейся к камню.

С такими невероятными трудностями, теряя членов своих семей, мы добрались до Хатерка. Мы пробыли в деревне неделю. Наши припасы подошли к концу еще до того, как мы дошли до деревни. Взрослые вовсе не ели. У кого оставалась еда, делили ее между детьми. Местные жители кормили нас. Женщины, работавшие на полях, пекли нам хлеб, мы оставались на ночь в их домах, но мы не могли оставаться там долго. Военные все время убеждали нас следовать выбранному ими пути. Но прежде чем мы опять отправились в путь, мы были чудом спасены от коварных замыслов, уготованных нам этими военными. Один из деревенских жителей, разместивший военных в своем доме, обратил внимание на то, что один из военных все время переговаривался с кем-то по рации. Проследив за ним, мужчина убедился, что группа военных, все время нас сопровождавших, были азербайджанцы-беженцы из армянского Масиса. Они намеревались сбить нас с пути и заманить в ловушку. Очень скоро армянские фидаи узнали об этом, и нас спасло чудо.

Мы отправились из Хатерка в Степанакерт и провели несколько дней в детском саду. К концу весны мы добрались до Сисиана и нашли прибежище в деревне Гедаклу. Вот уже 10 лет как мы живем в этой деревне, но я не могу забыть хоть на секунду, через что нам пришлось пройти в те ужасные дни. Теперь же нам не легче. Другими словами, живем собачьей жизнью. У нас нет ни собственного дома, ни работы. Мой седьмой ребенок родился уже здесь. Не говоря о душевных ранах, мы живем впроголодь.

Мои семеро детей не имеют собственного угла в этом бескрайнем мире. Даже в Веришене наш дом был разрушен от взрыва бомбы, осколки которой влетели в окно и разлетелись рядом с кроваткой моего ребенка. 

Здесь живут другие беженцы. Мы всегда вспоминаем нашу деревню, тот путь, который мы прошли, и наши души не могут обрести покой.

5. «В Армении к нам относятся с неприязнью»

Вардухи Агаджанян, 51 год, Сисиан

Мне все кажется, что это случилось вчера.

Я жила в деревне Веришен Шаумянского района. Однажды нам сказали, что мы должны покинуть деревню и отправиться в Гюлистан только на 4 дня в качестве меры по обеспечению безопасности населения. Поэтому мы взяли с собой еду только на несколько дней и незначительную смену белья для детей. Некоторые старики не поверили предостережениям, кто-то не мог покинуть деревню и остался в ней. Потом мы узнали, что армян, оставшихся в деревне, азеры погнали в церковь, где они подверглись пыткам, а потом были убиты. Более 2000 человек ушли из деревни в один день.

Наша семья была большой: я и мои дети, моя старая свекровь и ее дети. Дорога по равнине была слишком долгой, и мы вынуждены были идти по горам, чтобы сократить путь. Мы шли всю ночь и остановились в лесу на ночь. Вдруг раздался крик, и мы узнали, что турки подожгли лес с другой стороны. Приближающийся дым и громкий плач детей вызвал панику среди нас. Старики отказались продолжить путь, предпочитая умереть здесь, чем сносить дальнейшие тяготы пути. Нам кое-как удалось их уговорить отправиться с нами. Моей младшей дочери было шесть лет. Она заболела из-за того, что мы постоянно находились под дождем, порой подіЫРТЭРпми, и умерла, когда мы прибыли в Сисиан. Жена брата моего мужа родила ребенка прямо в дороге. Сразу после родов мы посадили ее на единственную лошадь в нашей колонне, крепко привязав ее с ребенком на руках к седлу, т.к. она едва могла сохранять равновесие. 

Так мы шли около двух недель. Многие люди остались на полпути. Некоторые покончили жизнь самоубийством. Мы добрались до Степанакерта и оттуда отправились в Сисиан. Те страхи, ужасы и трудности которые нам пришлось вынести на пути, были ничем по сравнению с болезнью моего ребенка.

В течение нескольких лет мой ребенок и я боролись со смертью. Но смерть все-таки победила...

Женщины, наверное, более выносливы. Я пыталась утешиться тем, что остальные мои дети выжили. Мой муж не смог перенести всего. После того, как мы обосновались в деревне, он скончался. Его тело еще лежало на столе, когда моего младшего сына забрали в армию (на тот момент, самый старший сын уже служил в армии). Ему даже не позволили похоронить своего отца. Более того, никто не принял во внимание факт, что у моих сыновей не было армянских паспортов, они не были гражданами Армении и согласно закону, они не должны были служить в армии. 

До того, как начались конфликты, азербайджанцы очень хорошо к нам относились. У нас была большая ферма в деревне. Пастухами были в основном азербайджанцы. Как правило, они жили на пастбищах и фермах и даже получали там зарплату. Они даже как-то стеснялись нас.

Здесь же, в Армении к нам относятся с неприязнью. Разве мы виноваты в том, что покинули свой родной очаг, с трудом обустроились в домах, когда-то принадлежавших азербайджанцам, и по прошествии стольких лет не смогли приспособиться к местным условиям? 

6. «Лучше бы меня сразу же убили»

Рая Григорян, 66 лет, Мегри

Я родилась в Гюмри, и переехала в Баку после того, как вышла замуж. В Баку я прожила 20 лет.

Мы начали с нуля и радовались вместе с мужем каждой купленной ложке или стакану, и потихоньку создали уют и благополучие. Я работала поваром в техникуме. Все шло достаточно хорошо. Посудите сами, если бы нас не уважали, разве бы мне доверили готовить еду для сотен студентов. После событий в Сумгаите все сразу же изменилось. Пищу, которую я готовила, отправляли в места проведения анти-армянских митингов. Тогда я и представить не могла, какая последует развязка тех событий. Студенты-азербайджанцы начали оскорблять меня, но директор всегда одергивал их. 

Однажды студенты вернулись с очередного митинга раньше, чем обычно, и я услышала, как они произносили мое имя. Некоторые из них заблокировали выход, другие двинулись в столовую. В то время пока директор пытался задержать их, мой азербайджанский коллега отвел меня в маленькую кладовку, где мы хранили картофель и другие припасы. В кладовке я различала голоса студентов, пытавшихся ворваться в кухню. Тогда мне хотелось, чтобы меня убили сразу же, без пыток. Внезапно дверь открылась и водитель грузовика, возивший нам продукты, вошел. Полагая, что он пришел за тем, чтобы убить меня, я протянула руку, чтобы схватить палку в целях защиты. Он успокоил меня, сказав, что пришел мне помочь. В нашей кухне была металлическая дверь, через которую мы сгружали продукты с грузовика. Дверь выходила на улицу. Водитель потащил меня к двери, но мы заметили азербайджанских парней, которые рассчитывали застать меня на случай, если я задумаю сбежать таким образом. Они стояли чуть дальше. Мой спаситель спрятал меня среди кухонных плит и выбежал, чтобы подогнать машину поближе к столовой.

Через какое-то время я добралась до машины ползком и забралась внутрь. Если бы меня кто-нибудь заметил, азербайджанец, который мне помогал, мог бы пострадать. Я спряталась под сидением, и машина тронулась. Чтобы рассеять подозрения, водитель грузовика выкрикивал всяческие оскорбления про армян и гнал машину на полной скорости.

Я пришла в себя в одном из отдаленных районов города. Моя сноха жила в том районе, и она укрыла меня у себя дома. Я была настолько  не в себе, что забыла поблагодарить моего азербайджанского спасителя. Я не могла прийти в себя от страха. Я ни с кем не разговаривала в течение нескольких дней.

Дольше оставаться в Баку уже было невозможно. Водитель скорой помощи, русский мужчина, довез нас до железнодорожного вокзала, потребовав большие деньги, купил нам билеты и отправил в Армению якобы для прохождения курса медицинского лечения.

Мы отправились на мою родину – в Гюмри. Было уже 4 декабря. Случилось землетрясение в Армении, прежде чем мы решили, что делать дальше. Я похоронила 35 своих родственников, и мне захотелось уехать как можно дальше. Мне казалось, что, будучи вдалеке от мест всех ужасных событий, я смогу позабыть свою боль. Но здесь, в Мегри, к моим ужасным воспоминаниям добавились проблемы с жильем.

Сотни раз мне снилось, как я задыхаюсь под сидением грузовика. Скорбные вопли жертв землетрясения все еще звучат в моих ушах.

Я также похоронила моего мужа в Мегри, который не смог перенести существования на чужбине, отношения людей и голодание. Он ведь когда-то жил благополучной жизнью в городе, видел все эти ужасные сцены только в кино и был вынужден заново учиться, как держать лопату.

Добавляет Ирина, ее дочь

Я шла на учебу в училище в последний раз, но по пути меня предостерегли, что азербайджанцы могут убить меня, если я только попытаюсь приблизиться к зданию. Я сильно испугалась и отправилась обратно. На обратном пути меня повстречали подростки, которые всячески меня обзывали. Я пришла домой, будучи уверенной, что больше не смогу ходить на учебу. Наши соседи, жившие напротив, тоже все время оскорбляли нас: «Убирайтесь в свою Армению!» Однажды я вышла, чтобы выбросить мусор. Они отобрали у меня мусорное ведро и выбросили его содержимое мне в ноги. Через несколько дней с моей мамой случилось то, о чем она рассказала. Не было смысла оставаться там дольше. 

7. «Я здесь совершенно несчастлива»

Эпраксия Варданян, 72 года, Мегри

Было начало 1988 года. Однажды в нашей деревне Дашкилат Шаумянского района прошло собрание, на котором объявили, что мы должны покинуть деревню в течение 3 дней. Азербайджанские руководители колхоза и коммунистической партии также присутствовали на собрании.

Подростки напали на председателя сельсовета и избили его.

Одна из учительниц, русская, попытался встать на сторону армян на собрании. Через несколько дней она пропала. Потом мы узнали, что ее забрали азербайджанские военные в Дашкисан и продержали там несколько дней. Вернулась она в деревню уже выжившей из ума.

Все притихли на несколько дней. Мы думали, что все утряслось. Мы собрали съестных припасов и отправили их в Армянскую церковь в Кировабаде, где были заточены армяне. Как я могу быть уверена в том, что они получили еду? 

Через неделю к нам прилетели вертолеты, чтобы эвакуировать детей из деревни. Но кто бы отпустил своих детей одних? Летчики, в основном, были русские. Они зачем-то прикидывались удивленными, когда узнавали, что это было армянское село. Кругом царили беспорядки. Матери пытались спрятать своих детей. Одного ребенка обнаружил азербайджанский садист и сунул его в электрическую духовку. Злодеяния показывали по телевизору. Было бесполезно сопротивляться дальше. Мы спросили, куда, по крайней мере, они собирались вывезти наших детей. Некоторым матерям позволили сопровождать своих детей. Вы можете понять, что испытали родители, прежде чем отыскали своих детей? В тот же день в деревне появились танки. Всех жителей собрали в центре деревни. Нас затолкали, словно мешки с картошкой, в несколько прибывших грузовиков и мы покинули деревню.

Даже сегодня, несмотря на все зверства, на которые я насмотрелась, я хочу вернуться в мою деревню, и потому здесь я совершенно несчастна. 

8. «История повторилась»

Гохар Севумян, 72 года, Капан

В 1949 г., когда моему первенцу было всего несколько дней, семью моего мужа выслали в Сибирь. Им дали указание собрать пожитки за два часа. У моей свекрови было 10 детей, не каждому из которых она смогла даже собрать одежду.

Мы шли пешком 18 дней, пока не добрались до поселения в лесу. Все, что мы видели, так это небо.

Несколько ночей мы провели под открытым небом, потом только нас расселили в бараках. Капли постоянно льющегося дождя просачивались сквозь деревянную крышу. Нашей большой семье досталась двухэтажная кровать и только. После долгих поисков мужчины нашли работу в соседней деревне. За работу они получали два ведра картошки. Это и была наша еда: каждый из нас съедал по три картошки в день.

Таким вот образом мы прожили год. Потом мой муж стал бригадиром, и мы купили корову. В тех условиях корова была невероятной роскошью.

Через несколько месяцев пришли какие-то люди и вручили моей свекрови, которая родила еще одного ребенка там, медаль «мать-героиня» и деньги. Дети ели досыта в то время и казалось, что мы сладили с судьбой.

Так прошло еще 5 лет. Нам разрешили вернуться на родину, но так как все в нашей семье говорили на русском языке, мы решили отправиться в Баку и обосноваться там.

Я очень хотела вернуться в Армению, но мой муж не хотел жить далеко от своих сестер и родителей. В 1956 г. мы переехали в Баку. Мой муж и я устроились там на работу. Через несколько лет мой муж умер от удара электрическим током. Я осталась одна с 5 детьми. Я вырастила их и сумела дать им высшее образование. Кроме того, я сама закончила педагогическое училище в Баку заочно. Закончив учебу, я переехала в Артсах вопреки воле родителей моего мужа, устроилась на работу в армянской деревне, но вернулась в Баку через несколько лет. Конечно, в то время была своего рода дискриминация в отношении армян, в частности, армянам было сложно найти работу, но в целом отношения были нормальными.

Но все изменилось моментально. Армяне, занимавшие какие-то посты, были уволены. Затем распространились анти-армянские слоганы: «Карабах – наш». Мы были словно рабы в своем же собственном доме и не могли даже выйти на улицу, чтобы купить хлеб.

Мой старший сын, который жил в Грозном, приехал на машине с азербайджанскими номерами и забрал нас в Грозный, не позволив нам даже переодеться или взять сумки, чтобы не привлекать внимания. Из Грозного мы отправились в Армению, где уже было определено место нашего расселения: нас отправили в Мегри.

Может не совсем в точности, но история повторилась. В третий раз нам выпала горькая участь начать все с самого начала.

9. «Все, что у нас есть – это наша армянская национальность»

Манушак Мкртчян, 70 лет, Сисиан

По своему происхождению я из Карабаха. В 1952 г. наша семья переехала в Баку. Мы жили в доме моей сестры. Мой муж и я устроились на работу на машиностроительном заводе, где мой брат уже работал. Очень скоро я стала отличным специалистом. За короткое время освоила несколько профессий и много различных операций в машиностроении. Я превзошла моего мужа и брата. Получала очень высокую зарплату. Мы наладили свой быт, обставили квартиру. Моего мужа расстраивал факт, что я получала более высокую зарплату и освоила больше профессий. Иногда он даже срывался на мне из-за этого. Но я не могла позволить, чтобы кто-то из моих коллег знал больше, чем я. Они всегда называли меня «комиссар». Мой муж вскоре умер. Мое стремление достигать все больших высот неуклонно росло. Я не хотела, чтобы мои дети чувствовали себя сиротами и испытывали финансовые затруднения. Я взяла на себя обязательство защищать свою семью. 

Я была отважной женщиной. Отчаяние и бессилие мне были чужды. Я полагалась на свои руки и была уверена, что они всегда меня прокормят. Когда разгорелся межнациональный конфликт, я считала, что эти события меня не коснутся. Руководители завода – азербайджанцы – признавали мою «ценность», и я была их единственной надеждой при выполнении плана за месяц. 

Слыша непотребные слова в адрес армян, я едва могла сдерживаться и удивлялась, как мужчины могли молча сносить это.

Однажды несколько азербайджанцев вошли в наш цех. Они не работали на нашем заводе. Один из них, проходя мимо меня, выкрикнул: «Армянский враг!» Возле моего токарного станка стояла коробка, в которой я хранила различные металлические инструменты. Я протянула руку и схватила тяжелые клещи, чтобы ударить его. Кто-то выхватил их из моих рук сзади. Я не могла успокоиться, схватила его за ворот и выругала его на армянском. Нас едва оттащили друг от друга. Все удивились тому, что я посмела ответить азеру. Но я еще начала петь армянскую песню: «Храбрый Андраник…»

Через несколько дней пришли другие люди, преимущественно азербайджанцы, чтобы заменить нас. Армянам сказали получить расчет и больше не приходить на работу. Когда дошла моя очередь получить деньги, я увидела мизерную сумму, проставленную напротив моей фамилии. Не взяв зарплаты, я поднялась на 4-й этаж, где размещалось руководство. Каждую пятницу проводилась планерка, на которой присутствовало все руководство завода. Планерка уже началась. Секретарша попыталась остановить меня, но впустую. Я пинком открыла дверь заместителя директора и набросилась на них с вопросом, почему урезали мою зарплату: «Ваши азербайджанские мозги не могут вместить в себя столько знаний, сколько мои пять пальцев. Если вы платите меньше только потому, что я – армянка, знайте, я горжусь тем, что я – армянка». Пораженные моим внезапным появлением, они так и не вымолвили ни слова, да я и не ожидала услышать какой-то ответ. Хлопнув дверью, я ушла, распевая армянскую песню: «Поднимайся Дашнак[5], Дро[6]... ” 

 Вернувшись домой, я начала убеждать сына уехать из Баку. Он надеялся, что ситуация переменится к лучшему. Но он согласился, когда увидел азербайджанцев, расхаживающих с черными наручными повязками, и то, как они разыскивали армян, словно каннибалы.

С большим трудом мы достали билеты. Мы добрались на поезде до Армении за 8 дней. Поезд постоянно останавливали и кидали в него камнями. Мы попробовали сойти на одной станции и отправиться в Россию, но моя сестра была против. Мой отец тоже был отважным человеком и патриотом. Однажды по поручению Степана Шаумяна он донес письмо из Баку в Сисиан пешим ходом. Возможно, его дочерям тоже было суждено пройти суровые испытания.

Мы добрались до Армении. Несколько людей, которые постоянно заполняли какие-то бумаги, подошли к нам на станции. Страдая столько много дней, голодные и уставшие, могли ли мы отвечать на их вопросы? Мы пробыли в приюте несколько дней. А потом в Армении случилось землетрясение. О нас тут же забыли, и мы вынуждены были искать выход сами.

Деревня Гетатаг стала нашим прибежищем. Даже сегодня здесь можно найти пустующие дома, но нам сказали, что во всех домах живут люди. Мы поселились в полуразвалившемся здании. На следующий же день я нашла работу на ферме. С приближением весны я начала собирать зелень и ягоды на полях. Я не падала духом, я не хотела казаться скорбящей. Мое сердце обливалось кровью, но я все время пела. Быть беженцем не означает, что я не армянка. Кровь бежит в моих жилах, я хочу работать и помогать другим. Местные жители однако не любят нас, даже сегодня они считают, что мы занимаем место, предназначенное для других. 

Но все-таки мир не без добрых людей. Были люди, которые нам помогали и не гнушались пожелать нам доброго утра.

Но один эпизод изменил отношение людей в некоторой степени. Дошла весть, что нужны были люди на пограничных пунктах. Некоторые молодые люди восприняли эти новости с неохотой. Я одела боевую форму, взяла оружие со склада боеприпасов и уселась в машину. Все глазели на меня от удивления. Я начала петь патриотическую песню: «Человек, который посмел отречься от своей национальности…» Вскоре группа молодых парней присоединилась к нам, и мы отправились к границе. Когда мы добрались до места, мы узнали, что опасность миновала, и большинство из нас вернулись обратно. 

Но вопреки моим ожиданиям, мой дом ограбили дважды за время проживания в деревне. Покидая Баку, я смогла забрать с собой золотые украшения, которые я припасла для моих детей и внуков за годы тяжелой работы на заводе. Они унесли все среди бела дня. Разочаровавшись в своих соотечественниках, мой сын, который работал со мной на ферме, уехал в Москву. Прошло столько лет, а я до сих пор не знаю даже его адрес. 

Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Мне кажется, что фортуна навсегда отвернулась от меня. И я потихоньку плачу ночами не по Баку, а по той радостной жизни, которая закончилась так плачевно. Я знаю машиностроение до мельчайших подробностей. Мне бы хотелось, чтобы у меня хотя бы были ученики.

В Баку, возвращаясь с работы, я перепрыгивала через забор, чтобы не тратить время на то, чтобы дойти до ворот. 

Временами я проклинаю не свою судьбу, а тех людей, которые не видят страдания и горести других. Люди, живущие в Армении, никогда не думали, что мы не виноваты в том, что жили в Азербайджане, они никогда не пытались представить, насколько тяжело покинуть свой родной дом и начинать все с нуля, пускай и в Армении. Если вы отправляетесь куда-нибудь хоть на один день, вы расстраиваетесь, если забыли взять что-либо необходимое с собой. Мы с собой привезли из Азербайджана только нашу национальную принадлежность, но местные жители зачастую относятся с недоверием даже к этому факту. 

10.  «Они убили его только за то, что он был армянином…»

Алла Керобян, 52 года, Сисиан

Мы жили так же, как и другие. Никто из нас и подумать не мог, что Баку не был нашим родным домом. Я не верю, что кто-то скучал по Армении. Если бы они скучали, то давно приехали бы сюда, большинство из них могли себе позволить это. Те, кто прожил в Азербайджане долгое время, привык к месту своего проживания, а также к местному образу жизни и традициям. Даже то, что мы разговаривали на русском, считалось нормальным. Может, поэтому мы не можем привыкнуть к Армении, несмотря на то, что живем здесь уже 15 лет. Мы даже продолжаем готовить пищу, которую готовили там. Дети, рожденные здесь, также говорят на русском, так как в основном мы говорим на этом языке в наших семьях.

Горе, которое я пережила в Баку, невозможно вспоминать без содрогания. У меня было пятеро детей. Все они учились в школе. Уже тогда случались стычки. Но не было таких, которые смогли бы зародить в нас страх. 

Однажды, когда я только вернулась с рынка, молодой парень вбежал к нам и, задыхаясь, сообщил мне, что мой сын лежит без движений на школьном дворе. Школа была рядом. Я все время бежала, пока не увидела, что мой сын лежит распростертым на школьном дворе. Я подбежала к нему, он был весь в крови. Я перевернула его. Лицо было в синяках, глаза… были открыты. Я поняла, что опоздала и прикрыла его глаза рукой. Больше я ничего не помню. 

Потом я узнала, что азербайджанские ребята избили его до смерти. Он играл в футбол на школьном дворе со своими друзьями, когда к ним подошли азербайджанские ребята и спросили, есть ли среди них армяне. Одному мальчику-армянину удалось убежать. Моего сына била вся толпа. Никто не вступился за него, ни армяне, ни азербайджанцы.

Я не хотела его хоронить там, но не могла увезти его тело. Мы были вынуждены похоронить его в Баку тайно и потом перевезти гроб в Сисиан. После этого мы не могли там оставаться. Боялись, что нас будут преследовать и провели две ночи в соседском погребе.

Мы все оставили и приехали в Армению.

После потери сына, мне все стало безразлично. Я бы поехала, куда бы мне ни сказали.

Мы поселились в деревне Сисианского района. Нам предоставили нечто как место для жилья, и до настоящего момента мы продолжаем влачить жалкое существование в этих тяжких условиях. 

Хотя я не была такой уж молодой, я родила пятого ребенка, надеясь, что появление нового члена семьи хоть как-то облегчит горе моих домочадцев. Но ничто не может восполнить горечь утраты нашего дома и особенно моего сына. Через несколько лет я потеряла мужа. А я не имею права умирать. Дом полон детей, которые полагаются на меня. За это время моя дочь вышла замуж, и у нее появилось двое детей. 

Наши нынешние жилищные условия гораздо хуже какого-нибудь богом забытого места. Ярлык «беженец» - синоним человека второго сорта.

Конечно, здесь есть матери, которые потеряли всех своих детей, и я им очень сочувствую, но это невыносимо осознавать, что твой ребенок был избит до смерти только потому, что он армянин…

11. «Разве можно назвать такую жизнь человеческой?»

Елена Айрапетян, 70 лет, Сисиан

Однажды, когда я возвращалась с работы, я увидела незнакомца во дворе. Как только я поравнялась с ним, он приказал: «Дай мне ключи!» Сначала я не поняла, что он хотел, и подумала, что он меня с кем-то перепутал. Но он объяснил, что теперь мой дом – его, и я не имею права в него входить. Кому я могла пожаловаться? Спорить было бесполезно. Большой нож, свешивающийся с его пояса, вселял в меня страх все больше. Я попросила разрешения войти в свой дом и забрать хотя бы все необходимые документы. Он зловеще заулыбался. В подавленном состоянии, глотая слезы и смотря на свой дом, который обустраивался столько лет, я ушла прочь. Я стояла в отдалении в течение двух часов, чтобы предупредить мою дочь, которая должна была вернуться с работы. Она была вспыльчивой, и я боялась, что она затеет ссору. Мы отправились к моей снохе. В течение нескольких дней мы пытались достать билеты. Прошел слух, что Католикос предоставил бесплатные самолеты для транспортировки армянских беженцев. Мы были рады узнать, что сможем попасть в Армению. Но потом выяснилось, что некоторые люди воспользовались этой благотворительностью, и все было далеко не бесплатно.

Мы начали занимать деньги у наших знакомых и родственников. Я даже отправилась в дом и попросила их дать мне чековую книжку, объяснив им, что они все равно не смогут снять деньги без моей подписи и паспорта. Меня вышвырнули на улицу и сказали, что я должна благодарить Аллаха, что они оставили меня в живых.

Мы спаслись бегством из этой страны и добрались до Армении.

Но от судьбы не убежишь. В Армении нас «встретило» землетрясение. Число бездомных людей выросло в сотни раз, и о нас, беженцах, забыли в считанные минуты.

Здесь, в отдаленной деревушке Сисианского района, мы проводим свои дни. Вместе с двумя дочерьми и внуками мы живем, завидуя умершим. Единственный источник нашего существования – моя пенсия, которой не хватает даже, чтобы купить муку, не говоря уже об учебниках для детей. 

Разве можно назвать такую жизнь человеческой?

12. «Я бы поехала и преклонила колени перед моим домом»

Пнджик Степанян, 70 лет, Сисиан

Как бы я ни старалась, я никак не могу понять, с чего начались эти события. Одно мне ясно – это дело рук должностных лиц и Горбачева. На протяжении стольких лет армяне и азербайджанцы хорошо ладили друг с другом. С чего бы им вдруг стать такими бесчеловечными и затеять такую ожесточенную ссору? 

Вначале у нас не было серьезных намерений покинуть наш дом. Наш сосед продал дом азербайджанцам и купил билет на самолет в Россию. Группа бандитов напала на них в аэропорту, потребовав деньги за дом обратно. Выяснилось, что азербайджанец, который купил дом, тоже был вовлечен в это. Жена соседа попыталась сказать, что у них нет денег с собой. Один из бандитов схватил их дочь за косу и стукнул ее головой об землю. Этот инцидент произвел мрачное впечатление на нас. Нам тоже пришлось купить билеты. В течение 6 дней мы были на вокзале. 15-16-летние пацаны набивали свои рюкзаки камнями и кидали в нас на каждом шагу. Нам пришлось купить другие билеты и уехать из Баку в Ростов.

Из Ростова мы приехали в Армению – в Сисиан. Я всю жизнь прожила в квартире со всеми удобствами. А в нынешних условиях мы лишь влачим жалкое существование.

Если бы только кто-то отдал приказ вернуться всем в свои дома. Даже если другие люди проживали бы в моем доме много лет, я бы поехала и преклонила колени, целовала бы его стены и, по крайней мере, умерла бы счастливой…

13.  «Здесь я не могу выбросить даже залатанную одежду»

Лилия Погосян, 71 год, Мегри

Долгие годы я проработала завскладом на электротехническом заводе. В 1983 г. я ушла на пенсию, но продолжала работать. Руководство завода было довольно моей работой, и я продолжала работать, пока мы не уехали из Баку. 

После событий в Сумгаите анти-армянские митинги и демонстрации стали проходить в нашем городе. Однажды моя сноха вбежала в дом и сказала, что за ней шли все время два азербайджанца, чтобы выяснить, где она живет. Мы были напуганы.

Потом азербайджанцы стали стучаться в двери в нашем доме. Мы поняли, что они ищут армян. Я очень хорошо говорила на азербайджанском и ответила им на их языке через дверь. В тот момент у моего мужа было повышенное давление, и он лежал в постели. Ночные переживания окончательно подорвали его здоровье, ему становилось все хуже и хуже, и в конечном итоге, мы его потеряли.

Самым сложным было похоронить его в тех условиях. Мы знали, что если мы похороним его на городском кладбище, азербайджанцы осквернят его могилу. Четыре дня мы держали тело в доме. Мы даже боялись рыдать вслух. В конце концов, один из друзей моего сына нашел водителя, который обещал перевезти гроб в Мартакерт за очень большие деньги. Никто не мог остановить меня. Я бы не позволила незнакомцу хоронить моего мужа. Я села в машину, повязала платок на голову, как это делали азербайджанские женщины и мы отправились в деревню Мохратаг Мартунского района. Невозможно передать словами, сколько страха и тревоги мне пришлось пережить по дороге.

Но я не могла повернуть обратно. Водитель, который уже взял за всё деньги, не обещал отвезти меня обратно. Моя мать была больна, и я пробыла у нее два месяца. Когда мне удалось вернуться в Баку, азербайджанцы уже жили в нашей квартире. Моему сыну удалось уехать из Баку со своей семьей. Я провела четыре ночи на вокзале, покупала билеты дважды, но не могла сесть на поезд, так как азербайджанцы следили за всеми пассажирами, отбирали сумки и выкрикивали непристойности. Хотя я прожила в Баку 50 лет с азербайджанцами, мне казалось, что они – мне враги. Но местные жители не были такими агрессивными, как азербайджанцы, которые приехали из Масисского и Варденисского районов Армении.

В конечном итоге, я добралась до Армении. Мой сын встретил меня на вокзале, и мы поехали в Мегри. После всех переживаний я подорвала здоровье. Меня разбил паралич, и я почти стала инвалидом. Сейчас мое состояние несколько улучшилось, и я пытаюсь помогать понемногу моей снохе по хозяйству. Хотя она всю свою жизнь прожила в Баку, в детстве играла на асфальте, теперь ухаживает за садом, сеет и пашет.

Мой сын видел животных только в книгах, теперь он выращивает и доит коров. Это борьба за существование.

 Прошло столько лет, но мы всегда скучаем по нашему дому и двору в Баку. Мой внук скучает по своему мячу. А мне нужны даже мои заплатанные одежды. 

На какой камень нам еще предстоит натолкнуться? 

14.  «Я столько раз видела мое белье висящим на веревке»

Нина Шахбарян, 65 лет, Мегри

В Баку я работала почтальоном. Я очень хорошо знала людей в районе, в котором я работала. Я приносила хорошие письма стольким многим людям. Но позднее азербайджанцы стали проявлять враждебность ко мне. Случалось даже, они захлопывали дверь перед моим носом. В метро ездить стало совершенно невозможно. Мы подумывали о том, чтобы уехать, но моя сноха должна была родить, и мы не могли лететь самолетом. Дождались, пока ребенок появился на свет и отправили ее с ребенком в Ереван прямо из родильного дома.На работе я только и слышала: «Убирайтесь в свою Армению!» Но соседи очень хорошо к нам относились. Один из них написал «Мамедов»[7] на табличке снаружи двери, чтобы обмануть азербайджанцев.

Распространился слух, что карабахская проблема разрешится 29 ноября, и ожидалось большое напряжение. Мой муж пришел домой и начал поторапливать меня со сбором вещей, так как ему удалось с трудом достать два билета. У меня даже не было времени снять мое белье с веревки...

Мы прожили в Ереване один месяц. В газетах и по телевидению сообщалось, что беспорядки кончились (откуда мы могли знать, что нам всегда сообщали ложную информацию?).

Мы вернулись в Баку. Некоторые соседи обрадовались нашему возвращению, другие проявляли враждебность. В нашей квартире уже жила азербайджанская семья. Все в моем доме было так же, как и при мне, но теперь я там была чужая. Я не могла даже приблизиться к гардеробу. Они не позволили мне даже забрать пальто. Мы сказали, что проведем здесь только одну ночь. 

Было уже 3 января, стояла холодная и снежная зима. Мы отправились прямо в аэропорт. Военные постоянно окружали нас со всех сторон. Мы вынуждены были просить их о самом элементарном. Мы приехали в Армению, в Мегри, и для нас началась совершенно новая жизнь.

15.  «Даже если я и буду вся разодета в золото,

все равно это не моя родина»

Ховханнисян Рима, 56 лет, Мегри

Азаи – это большое, процветающее село, и оно было заселено как азербайджанцами, так и армянами. Я прожила в той деревне 25 лет. В школе обучали как на армянском, так и на азербайджанском. Директор школы был армянин. Мы жили в мире и согласии, пока не произошли те события. Все началось с того, что азербайджанцы подожгли стог сена армянина. Сын Беника[8] поднял шум из-за этого и был жестоко избит. Тут и проявилось некое напряжение. Все забеспокоились. Наши азербайджанские соседи посоветовали мне спрятать двух моих дочерей в их доме в течение нескольких дней. Хотя я тоже их побаивались, однако я последовала их совету. Все мы ждали, но никто не знал, чего именно. Честно признаться, я даже не знала причины тех конфликтов. До этого я и слыхом не слыхивала о Карабахе. Даже сейчас, раздумывая о произошедшем, я не могу понять, кто разжег конфликт и кому он пошел на пользу. Иногда мне кажется, что это дело рук молодежи, но потом начинаю сомневаться. Эти беспорядки не могли происходить без ведома властей…

Я не хочу вспоминать те дни. Вы пришли, чтобы сыпать соль на мои раны? Что изменится, если я расскажу свою историю?

Однажды состоялось общее собрание. Председатель сельсовета, азербайджанка по имени Валида, попросила нас уехать из деревни в течение двух часов. Я полагаю, ее вынудили сказать это. Приехали несколько грузовиков, остановились в центре деревни, и нам велели забираться в них. А чтобы хватило места всем, сказали ничего не брать с собой. Нас доставили в Арташат, а затем в Мегри, не спрашивая, хотим мы того или нет. Вот уже 15 лет, как мы здесь живем, но я всегда надеюсь вернуться обратно.

Понимаете ли, у меня осталось там две могилы моих сыновей, а здесь мне даже негде погоревать. Мой муж упал, и теперь он инвалид второй группы.

У меня есть 8 дочерей, внуки. Все они живут в разных местах, иногда звонят или навещают. Но мне так одиноко. Когда я работаю в поле, мыслями нахожусь в Азаи. И мне все кажется, что я приехала сюда только вчера.

После переезда мне удалось однажды побывать в моем доме с пограничниками. Там теперь живут какие-то незнакомые люди. Я попросила их дать мне хотя бы мой зубной протез, но они отказались. Не позволили мне даже войти.

Недавно показывали мою деревню по телевизору. Я чуть ли не обняла телевизор.  Когда я справилась с рыданиями, передача уже закончилась.

Даже если я и буду вся разодета в золото, все равно это не моя родина. Я могу быть счастливой только в моей деревне – в Азаи.

16. «Если бы меня только могли похоронить

в Тсгна после моей смерти…»

Нора Хамбардзумян, 72 года, Мегри

Наша семья из Агулиса. Говорят, что много лет назад мой дед позвал своих сыновей и велел им начать самостоятельную жизнь. Мы переехали в Тсгна. Агулис – большой, в тот момент там было 12 церквей. Историки пишут, что одна церковь в то время была рассчитана на сто семей.

Говорят, что Агулис – это маленький Париж.

А еще говорят, что когда турки попытались завоевать Агулис, красивые женщины и девушки спрятались в церкви. Завоеватели догадались об этом и подожгли церковь. С тех пор уровень рождаемости в деревне резко упал. 

23 ноября 1988 г. в деревне объявили, что мы должны уехать в течение двух дней. Два дня превратились в 15 лет.

В нашей деревне было 800 домов. В 11 вечера начались беспорядки. Объявленное время истекло, и мы должны были уехать. Грузовиков было недостаточно. Местные азербайджанцы были готовы помочь нам. Мой сосед, например, доставил меня и моего мужа на своей машине до границы, где жители Мегри нас встретили. Они разместили нас в здании школы, где мы прожили до сентября следующего года. Когда начались занятия в школе, нас разместили в разных домах. Были люди, которые смогли обменяться домами, другие уехали из Армении.

Однажды азербайджанец из Тсгны передал мне сообщение, что я могу обменятьтся домом в деревне с кем-то из Лехваза. После того, как я согласилась, тот же самый азербайджанец устроил передачу части моего имущества. Остальное было разграблено. Разве я смогу забыть когда-нибудь благородный поступок этого человека, не важно, какой национальности он бы ни был? 

У нас был замечательный сад в Тсгна. Местные жители называли его Мичуринским. Мы много путешествовали с моим мужем. И если другие люди привозили из разных стран одежду, мы привозили саженцы кустов и деревьев, обогащая наш сад новыми видами. А сколько разных видов розовых кустов у меня было, а какие орешины! Все были очарованы ими. Много людей из разных уголков мира приезжали посмотреть на мой сад.

Мы приехали сюда, поселились в этом доме, который имел только небольшой клочок земли. Мой муж не смог вынести горя, тоски по нашему саду и деревне. Его разбил паралич, и он умер полгода спустя. Я осталась одна с воспоминаниями и тоской по дому.

В то время мой зять, который жил в Ереване, был убит в сражении за Артсах. Мы с дочерью остались одни в разных частях маленькой Армении. Она – с могилой своего мужа, а я – с могилой моего. Но меня сильно угнетала тоска по дому. Там я оставила не только свое детство и молодость, но и могилы своих братьев и родителей.

Временами я лелею надежду, что хоть наша дочь сможет когда-нибудь поехать и посмотреть наш дом. В Левхазе есть мужчина по имени Хакоб. Каждый день он поднимается на вершину противоположной горы, чтобы посмотреть на Тсгна в бинокль. Напрямую расстояние составляет лишь 45 километров. Как мы можем мириться с действительностью, когда наша деревня так рядом, а мы не можем туда поехать. Много-много людей отправляются в экскурсии и путешествуют по миру, а у нас нет права вернуться в собственный дом.

Если бы меня только могли похоронить в Тсгна после моей смерти…

17. « А мир безразличен к нашей боли»

Оля Будагян, 62 года, Мегри

Я родилась в Шамахи. Мне было только 8 месяцев, когда моя мама ушла на фронт во время Великой отечественной войны.   Она была врачом. Она оставила меня с бабушкой, сказав, что 8-месячный ребенок меньше нуждается в заботе, чем ее брат и сестра, которые были на фронте. Моя мама, ее сестра и брат были убиты на фронте. Какое-то время я жила с мачехой. Иногда мы можем видеть сентиментальные истории о мачехах из фильмов или из действительности, но, к сожалению, у меня только горькие воспоминания из детства. Тоска по материнской ласке не покидала меня всю жизнь. Годами позднее я переехала в Новороссийск, где могила мамы.

Когда я вышла замуж, моя печаль немного ослабла, поскольку мой муж был очень заботливым и внимательным человеком. В этом хрупком человеке маленького роста было столько много добра. Я думала, что наш союз облегчит мою боль. Откуда мне было знать, что боль ждет меня еще впереди?

...Я с трудом запоминаю название деревни, где мы сейчас живем – Варданидзор. Но сотни раз я повторяю наш адрес и номер телефона в Баку.

Мы жили обычной жизнью. Дочери учились в медицинском институте, сын учился в университете, а самый младший ходил в школу. Муж был депутатом в городском совете. Я работала в Министерстве транспорта. Когда начались анти-армянские демонстрации, в наш дом начали кидать камни. Все окна разбили.

Однажды мужу сказали на работе больше туда не приходить. Руководство мединститута, где училась дочь, согласилось дать нам соответствующие документы, необходимые для перевода. Но диплом, полученный в Азербайджане второй дочерью, вызвал лишь злобную усмешку в Армении. Она не могла найти работу в Армении. Но теперь моя дочь заведующая отделением в детской поликлинике в России.

Мы уехали из Баку из-за одного случая. Служащая ЗАГСа нашего района однажды, встретив меня на улице, накинулась на меня: «Ты все еще здесь? Почему ты еще не убралась отсюда?» Я знала, что она ждала ребенка от армянина и не смогла стерпеть ее слов. Забыв о правилах хорошего тона, я ответила ей также грубо: «И как ты собираешься воспитывать ребенка, которого ты носишь?» Она просто взбесилась либо потому, что я знала ее тайну, либо потому что существовал этот ребенок, и она набросилась на меня, разрывая на мне одежду. Вокруг нас собрались люди. Одни ее обвиняли, другие становились на защиту. Я пришла домой, но побоялась рассказать об этом мужу. Мой сосед, персидский армянин, предостерег меня, что мы можем иметь большие проблемы из-за этого случая, и что нам лучше уехать как можно скорее. Они собирались уехать в США и предложили нам поступить так же. Но мой муж настоял на переезде на родину. Тогда он не мог знать, что через полгода проживания на родине он распрощается со своей жизнью.

Возможно, Господь проявил больше милосердия к нам, чем к другим. Когда мы приехали в Мегри, там еще были азербайджанцы. Один из них попросил у нас ключи от нашего дома в Баку и разместил нас в своем доме. Позднее он нам помог перевезти часть нашего имущества. Шесть раз после переезда я ездила в Баку с его помощью. Последний раз пошла в министерство, где я работала, надеясь, что мне понадобится трудовая книжка в Армении. Сотрудники отдела кадров не только помогли забрать мою трудовую книжку, но дали еще 100 рублей. 

Когда беженцы в Армении получали пособие, наша семья не взяла себе ни копейки. У нас ситуация была получше, чем у тех семей, которые добрались до Армении только имея то, что было на них одето. Мы решили, что они должны получить эти деньги. Мы полагали, что будем возблагодарены за это хорошее дело. Но по велению судьбы я потеряла не только мужа, но и сестру, страдающую тяжким психическим заболеванием, которую я привезла в Армению с большими трудностями. 

А теперь мы остались одни – мой сын и я. Ухаживаем за большим садом. Нас только двое, и большую часть урожая мы отдаем нашим соседям. Всю свою жизнь я прожила, думая, что невозможно жить в этом мире, не разделяя тревоги других. Но этот мир безразличен к нашей боли. 

18. «Я сбегу отсюда хоть пешком»

Нона и Зарина Атаян, Мегри

Мы жили в Баку. Нас было пятеро в семье: отец, мать, моя сестра, брат и я. Я училась в техникуме, сестра училась в школе. У нас были хорошие друзья. Мы не делили друг друга на национальности. Никто не притеснял друг друга. У нас была схожая кухня, мода и стиль. Даже когда влюблялись, никто не задумывался о национальности. Мы различались только по именам. Мы были так воспитаны. Поэтому мы были шокированы, когда узнали о конфликтах между армянами и азербайджанцами. Постепенно наши друзья начали избегать нас. Но, несмотря на это, азербайджанцы признавали, что если армяне уедут, то они потеряют специалистов. 

Больше всего мои родители переживали за дочерей. Ведь зачастую ходили слухи о том, как избивали и насиловали армянских девушек. Наши азербайджанские знакомые предостерегали нас об этой опасности и говорили о своей готовности помочь нам в случае надобности. Но были азербайджанцы, которые ругали своих родственников за то, что они поддерживали армян. Поэтому азербайджанцы помогали нам тайно. Благодаря одному азербайджанцу мой папа достал билеты, и мы приехали в Армению. Честно признаться, до тех событий мы не знали ничего особенного об Армении. Знали только, что эта была такая же республика, как Азербайджан, со столицей Ереван. В аэропорту нас ждали автобусы, но никто не спросил, куда мы хотим поехать, впрочем, нам было все равно. Нам только нужно было обрести безопасное укрытие. Привезли в Гюмри и разместили в общежитии. Потом помогли перебраться в более комфортабельное жилище, и моей маме удалось найти работу через короткое время. В тех обстоятельствах для нас это было более, чем достаточно.

 Но прежде чем мы переехали в новое здание и моя мама смогла пойти на работу, произошло землетрясение. Общежитие, в котором мы жили, сравнялось с землей в одно мгновение. Мы по счастливой случайности были снаружи. Мы стали совершенно беспомощными, лишившись крыши над головой. Так и не нашли своего отца и по сегодняшний день не знаем, под какими руинами он лежит. Все кругом разговаривали на армянском, и мы почти ничего не понимали. Мы провели три ночи на улице вокруг костра, не имея даже самого необходимого с собой. Было все равно, где нам предложат жить. Но никто нам ничего не предлагал. Мы сели на автобус и во второй раз отправились в путь в неизвестном направлении. Задавать вопросы было нельзя. Мы приехали в Агарак и затем переехали в эту деревню. Первым впечатлением было ощущение, что это был просто конец света.

В Баку мы привыкли к равнине. Когда мы увидели разрушенные здания, дома и высокие груды земли, у нас перехватило дыхание. А когда мы добрались до Мегри и увидели город, окруженный высокими горами, мы чуть с ума не сошли. У нас было такое впечатление, что эти горы могут свалиться в любой момент. Гул землетрясения все еще стоит в моих ушах. 

Мы можем смириться с потерей дома и имущества. Что сделано, то сделано. Но здесь, по прошествии стольких лет, мы не можем приспособиться к взаимоотношениям между людьми, к непонятной злобе людей, их постоянному желанию спровоцировать ссору и их любопытству, из-за которого они вмешиваются в жизнь других людей.

Может это только наше мнение? 

В Мегри я закончила среднюю школу и получила квалификацию медсестры, но вынуждена все время сидеть дома. Здесь нет работы и нечем заняться. Разве такую жизнь мы желали себе?

Если от моего брата, который живет в России, придут хорошие новости, я убегу отсюда хоть пешком, только бы избавиться от этого монотонного однообразия. 

19. «Я лью слезы не по Баку…»

Мая, 51 год, Капан

Эта женщина не захотела назвать

свою фамилию, боясь за своих детей,

живущих в других странах

Когда начались конфликты между армянами и азербайджанцами, мы, как и другие, не знали куда ехать и как.

Однажды к нам пришли двое молодых людей и сказали, что они из Капана и у них есть трехкомнатная квартира со всеми удобствами. Спросили, согласны ли мы обменять свой двухэтажный дом в Баку на их квартиру. 

У нас был прекрасный дом. Мой муж был мастер на все руки и все построил сам. Многие соседи нам завидовали из-за дома. У нас был большой двор, бассейн и гараж. Мы просили их хоть немного добавить денег за дом. Они пообещали дать нам денег, как только мы доберемся до Капана, заселимся в их квартиру и дадим им знать об этом. Они дали адрес в Капане, имя и фамилию. По правде говоря, они даже отвезли нас на вокзал на своей машине.

Мы с большими трудностями добрались до места. Поезд постоянно забрасывали камнями на станциях. У моих трех внуков в дороге развилась пневмония.

Мы даже не знали, где находится Капан на карте. В Ереване нам предложили поехать в Чарентсаван, но мы отказались, сказав, что у нас есть квартира в Капане.

В общем, как-то нам удалось добраться до Капана… и мы не нашли ни тех людей, ни дома. По адресу, который нам дали, находилась почта…

Весточку тем парням удалось отправить только через несколько месяцев.

Честно признаться, моя старшая дочь живет в Азербайджане. Она замужем за азербайджанцем уже долгое время. Когда начались конфликты, ее муж тоже стал обращаться с нами, как с чужими, вежливо дал понять, что мы не должны вмешиваться в их жизнь, т.к. у них уже взрослые дети и они не собираются разводиться. Моя дочь не возразила ему. 

Новые владельцы нашего дома ответили, что если мы не хотим создавать проблем нашим армянским внукам, должны молчать. Это сообщение нам передали слово в слово. Мы молчали из-за страха. 

Вот уже 14 лет как я не слышала голос моей дочери, я ничего не знаю о ней. В этом году мой внук должен закончить школу. Когда я видела дочь в последний раз, она была беременной. А теперь я даже не знаю, кто у нее – мальчик или девочка.

Сын не смог простить себе того, что двое ненормальных парней обдурили нас. Он все бросил и уехал со своей семьей в Россию. Говорят, что оттуда он уехал в Германию, ничего нам при этом не сообщив.

Когда мы уезжали из Баку, моя младшая дочь была тоже беременна -своим первым ребенком. Она родила через шесть месяцев. Но после всего, что пришлось пережить, ребенок родился больным. Он умер через несколько дней после рождения, а дочь умерла через несколько месяцев от заражения крови.

Теперь нас осталось двое: муж и я. Мы ничего не знаем ни о сыне, ни о дочери.

Зачем нам такая жизнь? Дни напролет я плачу.

Я проливаю слезы не по Баку, а по жестокому закату моей жизни.

20. «Как бы мне хотелось иметь собственное зеркало…»

Люда Осипова, 51 год, Горис

После переезда в Баку из Армении мы прожили там 20 лет. В самом начале снимали квартиру. А затем получили трехкомнатную квартиру в центре города. На ремонт квартиры у нас ушло два года. Делали все основательно. Купили мебель, обставили квартиру и планировали переехать в ноябре, чтобы отпраздновать новоселье. Но ничего не получилось.

Мне тяжело об этом говорить, но после рождения младшего ребенка, я заболела. Врачи поставили диагноз – послеродовой психоз. В семье появилось сильное напряжение. Свекровь объявила, что раз сноха серьезно больна, ее сын будет несчастным. Она переехала в нашу спальню, а его отправила спать в столовую. Так мы прожили более восьми лет. За эти годы я выздоровела, но наши взаимоотношения оставались такими же. Втайне я надеялась, что новая квартира принесет нам счастье. И казалось, моя свекровь вроде была не против. 

Я работала в холодильной промышленности. Начальником нашего завода был азербайджанец. Он был вежливый, добродушный человек, но бабник. Когда отношения между армянами и азербайджанцами стали напряженными, он обещал мне помочь, если я соглашусь остаться в Баку. Он мне предложил квартиру и работу на другом заводе под азербайджанской фамилией. 

Должным ответом на такое предложение должна была стать пощечина, но я никак не озвучила протест из-за страха. Я ушла с работы, не оставив заявления. Никто из моих коллег не подозревал, что я покинула их навсегда. 

Вернулась домой, и, не вдаваясь в подробности, настояла на немедленном переезде в Армению. Через несколько дней мы приехали в Армению с многочисленными родственниками моего мужа. Нам сказали, что для нас всех найдется жилье и работа в Спитаке. 

Через несколько часов мы добрались до Спитака и отправились смотреть дом, предназначенный для нас. Мы обходили с родственниками новый дом кругом, когда услышали чудовищный гул. Золовка шла впереди своего мужа. Появились огромные провалы, и здания разрушились в один миг из-за землетрясения. Муж золовки подумал, что земля поглотила ее, и умер от инфаркта на месте, в то время как его жена обходила здание кругом впереди его, и когда она, закончив обход, подошла к своему мужу, он был мертв...

И хотя дом, который нам предоставили, был не сильно поврежден, оставаться там не было смысла, и мы отправились в Горис – на родину моих родителей. После нескольких лет скитаний по общежитиям муж уехал в Россию. За эти годы многие наши родственники покинули этот свет. Надеясь на своего отца, два наших сына тоже уехали в Россию. А я здесь живу одна столько лет. Они обещали мне выслать денег, чтобы я тоже могла туда уехать, но они откладывают это все время.

Куда я могу поехать? Я хочу иметь новую квартиру и, чтобы сбылась моя мечта иметь собственную спальню и зеркало...

21. «Мои цветы остались в вазе»

Парандзем Симонян, 78 лет, Горис

Я родилась в деревне Хнатсах Горисского района. Мама моя скончалась, когда мне было два года. Я вышла замуж в 17 лет. Он был тоже сиротой. Отец предложил ему переехать в наш дом. У моего мужа сложились не очень хорошие взаимоотношения с моей мачехой, но он не хотел противиться отцу. Когда родился наш первый ребенок, началась Великая Отечественная война. Отец и муж ушли на фронт. Вскоре мы получили похоронку на отца, и мачеха выставила меня на улицу с ребенком. Несколько ночей мы провели на улице, пока добрые люди нас не приютили. Пять лет жили в доме незнакомых людей. Я пряла пряжу по ночам, собирала и продавала ягоды шиповника днем с ребенком на руках, зимой носила воду для других людей. У меня было только одно платье, на котором было больше заплаток, чем самой ткани. 

В 1946 г. муж вернулся с фронта, и мы уехали в Баку. В то время все говорили, что Баку – богатый город, где не хватает рабочей силы.

Бог был милосерден к нам. Мы повстречали хороших людей, которые помогли найти работу и жилье. Там у нас родилось семеро детей. Двое из них умерли, но остальным мы помогли встать на ноги. Оставалось только наслаждаться старостью. Но странное напряжение возникло в Баку. 

Однажды моя дочь, которая жила в Сумгаите, позвонила нам и сообщила встревоженным голосом об ужасных событиях, происходящих в городе. Она не могла говорить долго и повесила трубку. Я всю ночь не спала. Утром купила несколько метров черного сатина, сшила яшмак и повязала его вокруг головы, как лезингка. Затем взяла такси, заплатила таксисту 50 рублей и попросила отвезти меня в Сумгаит. Всю дорогу водитель задавал мне вопросы, но я молчала, претворяясь будто бы мне неудобно разговаривать с незнакомым мужчиной. Доехав до места, я решила сначала отправиться на работу зятя, а оттуда – в дом к дочери. Мой зять был парикмахером. По дороге в его салон, я увидела, что двое молодых людей избивали третьего. Тут я поняла, что бьют моего зятя. Я узнала одного из обидчиков, он был из Карабаха. Вокруг них собрались люди, но никто не вмешался. Я тоже не подошла ближе. Они бы меня убили, если бы узнали, что я армянка. После этого они оттащили моего зятя в его машину, припаркованную рядом. Я поспешила в дом к дочери, надеясь застать ее там. Дверь была закрыта. Это напугало меня еще больше. Уже было темно, и я стояла, дрожа от страха и не зная, что предпринять дальше. Вдруг кто-то потянул меня за рукав из подъезда. Я закричала. Кто-то зажал мне рот рукой и втолкнул в квартиру. Это была соседка моей дочери. Она меня успокоила, сообщив, что моя дочь и ее дети надежно спрятаны в одном азербайджанском доме, а мне лучше не пытаться ее разыскать. Она очень сильно просила меня  переночевать в ее квартире, но я не согласилась. Хоть была ночь, взяла такси и вернулась в Баку. Добралась до дома в полночь, даже не повидавшись со своими родными. Мне кажется, что я не смогу забыть до гроба тот страх, который пришлось испытать в тот день. 

Через неделю дочь позвонила мне в Кубан. Азербайджанские друзья ее мужа помогли им спастись бегством.

Когда переживания по поводу дочери были позади, мой муж настоял на том, чтобы мы уехали из Баку. По правде говоря, я не хотела этого. Я была парикмахером и неплохо зарабатывала на жизнь. Но мой муж не изменил своего решения. На это у него были причины. В 1918 г. он жил в Баку с родителями. Азербайджанцы арестовали его отца. Его дядья отправились в Россию на теплоходе, а его мать ждала ребенка. Его мать родила прямо на теплоходе. Дяди выкинули новорожденного в воду, полагая, что ребенок будет лишней заботой. Через несколько дней, добравшись до России, мать умерла от горя. Моего мужа стал воспитывать его дядя. Позднее дяди привезли ребенка в Хнатсах и оставили его бабушке. У моего мужа всегда были печальные воспоминания о тех событиях. Именно те воспоминания вынудили его настоять на нашем отъезде из Баку.

Мы заперли дверь и пустились в путь, и даже цветы остались стоять в вазе.

Мы добрались до Гориса. Через несколько дней мой муж умер. Мы скопили немного денег на покупку квартиры. На эти деньги я похоронила мужа с почестями и заказала могильную плиту, чтобы избавить моих детей от лишних хлопот. Теперь на могильной плите моего мужа есть мой портрет, а я 15 лет как живу в общежитии. Говорят, что нам предоставят дом, но я думаю, что мне моя доля достанется, когда я уже буду покоиться на кладбище.

Они отказались выплачивать мне даже пенсию, которую мой муж получал как участник ВОВ. Мне сказали, что я должна быть признательна за то, что он вернулся живым с войны и прожил столько много лет.

Всю свою жизнь меня сопровождали горестные воспоминания о моем детстве, любовь к мужу и нескончаемая тревога и забота о детях. 

Недавно я услышала по телевизору, что наводнение затопило дома в Кубане. Мое материнское сердце почувствовало, что семья моей дочери также пострадала. Я продала мешок муки, которую я получила в качестве гуманитарной помощи, и отправила две или три телеграммы, но ответ на них не получила. Через несколько недель моя дочь позвонила мне из Ставрополя. Я была права, наводнение снесло дом моей дочери, и оставшись без дома, они переехали в другой город. 

Что за судьба такая? Как долго нам еще придется мотаться по свету?

22. «Наша национальность – беженцы»

Евгения (Женя) Баласанян, 55 лет, Горис

Я родилась в Геташене. Вышла замуж в 15 лет и переехала в Баку. В начале работала в магазине, а затем в противопожарной службе.

Осенью 1988 г. начались конфликты между армянами и азербайджанцами. Азербайджанцы приезжали в места проживания армян на машинах, особенно на миниавтобусах без госномеров, колеся по кругу, они всячески оскорбляли армян. Очень скоро они потребовали, чтобы определенные люди покинули город, указав их адреса и фамилии. Они издевались над нами в общественном транспорте, заставляя нас выходить из автобуса. 5 декабря ситуация обострилась. В тот день произошло настоящее кровопролитие в нашем районе. Мы, армяне, словно стали немыми. Мы не имели права громко разговаривать. Азеры не хотели слышать ни одно армянское слово.

Как-то я пошла в бакалейный магазин. Мясник держал мясной нож, крича и запугивая армян. Дольше оставаться было невозможно, но мы не могли добраться до вокзала. Обращались к военным, которые постоянно сопровождали нас на улицах, но честно признаться, они не играли никакой роли в установлении мира. Они ловили инициаторов беспорядков и тут же отпускали их. Но были достойные люди, которые убедили их сопроводить нас до вокзала в целости и сохранности. Таким вот образом мы добрались до вокзала под эскортом двух военных на четверых человек. Мы боялись даже надеть туфли, азербайджанцы могли подумать, что мы хотим удрать. Мы сели на поезд в тапочках посреди зимы и попали в Ереван. Кто-то предложил нам отправиться в Горис. Нам было все равно. Мы хотели только найти место, где можно было бы согреться. Нас запихнули в «Икарус» и привезли в гостиницу в Горисе. Мы были в ужасном состоянии. Было очень холодно. Не было крыши над головой. Мы были голодны.

В это можно поверить? Голодные и бездомные люди в ХХ веке в стране, которая иногда пытается соперничать с Америкой. 

Мы полагали, что наши мучения были временными, но они уже длятся 15 лет и становятся все сильнее с каждым днем. А местные жители нас так ненавидят! Даже дети на улицах оскорбляют нас. У нас больше нет национальности. Наша национальность – беженцы. 

Я даже не хочу получать гражданство Республики Армения. Разве я избавлюсь от ярлыка «беженка» после этого? 

  Тридцать пять семей, которые вынужденно покинули свои дома, живут в этой гостинице. Семья из 7-8 человек прожила уже 15 лет в комнате площадью 17 квадратных метров. Им даже жалко воды для нас. Менеджер гостиницы говорит, что он не несет ответственности за нас. Как это так получается? Разве мы не армяне?

 Иногда по телевизору передают, что в других городах Армении беженцы отмечают новоселье. А как же мы? Я – диабетик. А если со мной что-нибудь случится? Не будет даже места, чтобы хотя бы двое родственников оплакивали меня над гробом. 

23. «Мое единственное имущество – ордер на наш дом в Баку»

Елена Алексанян, 71 год, Горис

Я вышла замуж в 19 лет и приехала в Баку из деревни Хознавар. Работала в нефтяной промышленности и вышла на пенсию в 50 лет. Думала, что теперь у меня будет время отдохнуть. Муж продолжал работать, и мы считали, что наша мирная жизнь будет длиться вечно.

Однажды муж вернулся домой в плохом настроении. Он сказал, что мы должны уехать из Баку. Я спросила о причине его плохого настроения и узнала, что у него на работе произошли неприятные инциденты. Было сложно свыкнуться с мыслью о необходимости покинуть дом. Я думала, он передумает на следующее утро. Но то, что произошло утром, было невозможно предсказать. Он так и не проснулся… Кто знает, какие мысли мучили его ночью, что привели к смерти?

Я так страдала от его внезапной смерти. Я даже не знала, как похороню его, т.к. азербайджанские парни все время ходили по улицам в красных платках (которые символизировали кровь армян) и оскорбляли армян.

Мои азербайджанские соседи очень сильно мне помогли. Они провели похороны мужа без моего участия, но родственники мужа из других районов города побоялись присутствовать на похоронах. На следующий день после похорон, проливая горькие слезы, я села на поезд и уехала из Баку. Полтора месяца я жила в Армении у родственников. Но свежая могила мужа не давала мне покоя. Я винила себя в том, что бросила ее и даже не отнесла цветы хоть раз. 

Позвонила соседу в Баку, который уверил, что все в порядке, и я вернулась в Баку, чтобы отметить 40 дней со смерти мужа.

Кладбище имело ужасный вид. Там все было разворочено, а надгробные плиты повреждены. Я даже и думать не могла о поминках. Собрала все сбережения, насколько это было возможно, и отправилась в дом моей дочери. Она уехала из Баку несколько месяцев назад, а я решила проверить состояние ее дома.

На обратном пути зашла на рынок, чтобы купить картошку. Я ничего не ела последние несколько дней. У входа на рынок была потасовка: азербайджанцы безжалостно избивали двух армян. Дождь лил как из ведра, и кровь текла рекой. Я была напугана до смерти и села в первый же автобус. Как только я села, двое мужчин спросили: «Кто вы по национальности?». «Я – грузинка», - ответила я, вся охваченная страхом. Как только я это произнесла, один из них ударил меня по лицу. Хлынула кровь из носа. Прежде чем я пришла в себя, меня вышвырнули из автобуса. Я не помню, сколько времени я провела под дождем. Когда пришла в себя, лицо было опухшим и причиняло боль. Люди проходили мимо, но никто ко мне не приближался. Только иногда я слышала, как они говорили на азербайджанском: «Она – армянка».

После того, как я сориентировалась,  отправилась в дом к родственникам, которые жили неподалеку от того места. Когда они увидели, что все мое лицо в синяках, испугались и не пустили в дом. Их азербайджанские соседи терпеть не могли армян.

Мне пришлось сесть на другой автобус и пережить еще одно жестокое испытание. Несколько азербайджанцев начали глумиться надо мной и срывать мою одежду. Тогда один азербайджанец среднего возраста вступился за меня. Он одернул моих обидчиков, помог сойти и довел меня до дома, хотя нам было не по пути. В течение недели я не могла пошевелить головой от боли. Как только мое состояние немного улучшилось, я, оставив все, что упаковала, почти сбежала из дома. 

Думала, что здесь мы будем в безопасности. Но лучше бы я умерла, и меня бы похоронили рядом с мужем, чем жить такой унизительной жизнью.

Разве можно жить годами в такой каморке? Я превратилась в летучую мышь, не зная ни сна, ни отдыха. Никто нас не считает за людей. Ни один чиновник не пришел сюда и не поинтересовался, как мы живем.

И так мы проводим свои дни с пустыми руками. Все что у меня есть, это ордер на наш дом в Баку.

24. «Я смотрела, как горел мой дом»

Гохар Давтян, 68 лет, Горис

Кто-то может подумать, что у меня психическое расстройство. Вы удивлены? Но жизнь, которой я живу, не оставляет мне ничего другого. За 14 лет я ни разу не видела и капли воды в моем кране. Я ношу воду на 9-й этаж. Если вы осмелитесь пожаловаться кому-нибудь, они задирают носы с таким презрением, что вы предпочтете ни с кем не общаться. Но иногда я не могу совладать с собой: меня охватывает ярость, и я говорю им, все, что ни придет в голову.

Закрываюсь в своей комнате и вспоминаю мой сгоревший дом, и даже камни, которые я таскала своими руками. 

  ...Уже вечерело, было чуть позднее 6 часов. Вдруг азеры на машинах въехали в нашу деревню Таси Верст и начали швырять горящее тряпье в дома армян, как будто по заранее составленному плану. В деревне было несколько армян. Остальные сбежали ранее. Некоторые остались в своих горящих домах, другие сбежали в ближайшие поля. Я спряталась за большим деревом и могла видеть, как горел мой дом. Я была так близко, что жар огня обжигал мое лицо, но он не мог высушить моих слез. Я крепко сжала зубы, чтобы не позволить крику вырваться. Лучше бы я сгорела до пепла в моем доме, чем испытывать то, что происходит сейчас.

 Когда люди проклинают, они говорят: «Гореть тебе в аду». Что я сделала такого этому миру, что от моего сгоревшего дома остался лишь пепел, а я ни жива, ни мертва?

 Несколько лет тому назад к нам пришли люди и сказали, что нам предоставят жилье. Мы бы могли, по крайней мере, иметь крышу над головой, а не быть разбросанными по всему свету. Некоторые из нас отправились посмотреть эти жилища и выбрать что-то за нас. Но когда настало время переехать, местные жители Гориса не позволили нам. «Мы дадим это жилье нашим людям, они тоже нуждающиеся», - сказали они. Но разве мы не «наши люди?» И мне показалось, что мой дом был разрушен вновь. 

Заключение

Прежде чем начать проект «Чужие среди своих и свои среди чужих», я думала, что мне придется просто выполнить обычную работу журналиста, т.е. я буду собирать информацию об определенном отрезке жизни женщин-беженок.

Я составила план из нескольких пунктов, некоторые из которых я трансформировала в арифметические подсчеты, и первоначальная картина о размещении беженцев в Сюнике стала для меня открытием. У меня были их адреса, и оставалось только захватить диктофон...

Поговорив с первой женщиной, я была поражена. После второй встречи я засомневалась, смогу ли я продолжить проект. Следующие беседы вызвали комплекс неполноценности. Мне казалось, что я не смогу довести до конца работу.

Не только истории были ужасающими, но и боль, содержащаяся в их интонации и то, что они снова переживали драму из их прошлого. Кроме того, их желание облегчить свою участь посредством рассказа о том, через что они прошли, обязывало меня выслушивать их терпеливо и «возвращаться» вместе с каждой из них в место их проживания и «переселяться».

С одной стороны, женщинам было сложно переживать вновь переселение, но с другой стороны, они словно бы хотели вспомнить те времена, когда у них была крыша над головой и, как они говорили, они были счастливы. Они были рады вспомнить те времена, когда они не скучали об Армении.

Женщины рассказывали о своей жизни до переселения гораздо больше. Их лица становились более живыми, глаза светились, когда они вспоминали свои «обставленные» квартиры  «со всеми удобствами» и о тех временах, «когда у них была работа». Но  начинали рыдать, когда рассказывали о том, что произошло позднее.

Женщины были разочарованы. Большинство из них жили в отдаленных деревушках и в чрезвычайно сложных жилищных условиях, т.е. в помещениях, приспособленных под жилье. Они очень тревожились о судьбе своих детей.

В беседах не было и проблеска юмора.

Согласно статистике, число беженцев в Сюнике было больше до 2000 г. В последние годы большинство молодежи уехало в Россию. Поэтому средний возраст моих собеседниц составил свыше 50 лет.

Закономерности, которые я обнаружила

Большинство из женщин, с которыми я встретилась, потеряли своих мужей в первые 4-5 лет после переезда в Армению. Женщины были уверены в том, что произошло это потому, что их мужья не смогли пережить случившиеся события. Кстати, только в двух случаях причиной смерти были несчастные случаи. Во всех остальных мужчины умирали от сердечной недостаточности.

Несмотря на мои «наводящие» вопросы, никто из женщин не сказал, что их мужья могли их защитить. Они упоминали своих мужей, чтобы сообщить о факте их смерти или чтобы сказать, что у них была хорошая работа.

Но что удивительно, женщины, потерявшие своих мужей, словно чувствовали себя виновными в их смерти.

Некоторые женщины потеряли также своих детей в Армении. Они объясняли это стрессом, пережитым во время беременности или неудовлетворительными жилищными условиями.

Говоря об азербайджанцах или представителях других национальностей, женщины обязательно отмечали, что многие из них помогли армянам уехать из Баку (в основном тайно доставляя их на вокзал или в аэропорт на своих машинах или скрывая в своих домах в самые напряженные дни).

Как подтвердили женщины, их кулинарные предпочтения остались такими же, как раньше, и только единичные блюда из местной кухни дополнили список блюд, которые они готовят.

Разговорный язык моих собеседниц, а также их семей, преимущественно – русский. 

Дети, родившиеся уже в Армении, имели неармянские имена.

В целом отмечается существенный барьер между местным и вновь прибывшим населением. Говоря о барьере, беженцы подчеркивают, что местные армянские жители выражают недовольство относительно причины их приезда в Армению. К сожалению, местные жители не проявили к ним должного дружелюбия. И я не думаю, что эти противоречия можно будет когда-нибудь свести на нет. 

Во время реализации проекта я побеседовала с сотней женщин-беженок, проживающих в марзе Сюник. Было очень сложно отобрать истории для публикации. Записывая истории, я старалась не делать существенных редакторских правок и придерживалась стиля изложения и лексикона, употребляемых женщинами. 

Предлагая вашему вниманию эти истории, я ни коим образом не собиралась посеять ненависть и раздор между национальностями. Моя задача заключалась в описании вынужденного переселения в целом, независимо от национальной принадлежности.